Первая попытка Сергея Муравьева-Апостола начать революционное действие относится к 1823 г.: с апреля по октябрь этого года Черниговский и Полтавский полки строили Бобруйскую крепость.
Возведение крепости на реке Березине было начато еще в 1810 г., в 1812 г. она была важным фортификационным сооружением, однако к началу 1820‐х годов не имела уже стратегического смысла. Но император Александр настаивал на продолжении строительства – и армейские подразделения, меняясь, достраивали ее. Служба в Бобруйске была тяжелой и морально, и физически. Офицерам приходилось жить в палатках, «чередуя неделю работ в крепости с неделей учений» [Письма 1926, с. 130; «Ваш покорный сын» 2022, с. 224]. Крепость, помимо солдат, строили каторжники.
Осенью 1823 г. в крепости ждали приезда Александра I. В связи с этим и был разработан революционный план.
Конкретика плана – в изложении Бестужева-Рюмина – выглядела следующим образом: «Узнав, что император будет делать смотр войскам, мы решили захватить его, заставить его подписать отречение, держать его под стражей и идти немедленно на Москву, увлекая по пути войска и осведомляя о себе народ прокламациями. Царствующий ныне государь (великий князь Николай Павлович. – О. К.) также должен был быть арестован»; «план в Бобруйске состоял в том, чтобы овладеть государем, великим князем, генералом Дибичем и тотчас идти на Москву, увлекая за собою все встречающиеся войска» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 46, 60].
Пришедшие же в Москву революционные войска должны были «требовать от Сената преобразования государства». Членам тайного общества, служившим в Петербурге, следовало «поднять» на восстание «гвардию и флот», «препроводить» «в чужие края всех особ императорской фамилии и то же сделать требование Сенату» [Муравьев-Апостол 1927, с. 275; Бестужев-Рюмин 1950, с. 89; Пестель 1927, с. 103–104 и др.].
Разработав план, в мае заговорщики написали письма Давыдову и Волконскому (по показаниям Муравьева-Апостола – только Давыдову), прося приехать в Бобруйск кого‐нибудь «из Южного общества» – поскольку собирались «нечто весьма важное сообщить Директории» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 112; Муравьев-Апостол 1927, с. 277]. В ожидании ответа Бестужев-Рюмин самовольно уехал из лагеря в Москву, к московским членам уже распущенного Союза благоденствия, «чтобы снова связать их с обществом и привлечь нескольких молодых людей, которые прибыли бы в Бобруйск почти одновременно с императором и были бы включены в полки на предмет произведения арестов». Участник «бобруйского заговора», командир Алексопольского пехотного полка полковник Иван Повало-Швейковский должен был, согласно плану, «накануне предполагаемого дня для арестования» императора и военного начальства прикомандировать к своему полку приехавших «молодых людей». «В тот же день (или ночь, это определено не было) они должны были с выбранными солдатами идти производить аресты» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 46, 84].
Рассказывая на следствии о визите в Москву, Бестужев утверждал, что с собой у него были рекомендательные письма «к Михаилу Фонвизину и Михаилу Муравьеву», бывшим членам Союза благоденствия. Отставной генерал Михаил Фонвизин и отставной полковник Михаил Муравьев, дальний родственник Сергея, к 1823 г. жили в подмосковных имениях. Соответственно, Бестужев, по его словам, «не нашел в городе никого из тех, к кому… был направлен, и вернулся, говоря, что… проект не может быть выполнен в этом году» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 46–47].
Бестужев говорил правду лишь отчасти: тех, к кому он «был направлен», действительно в Москве не было. Но в городе он виделся с двумя другими членами распущенного Союза: отставным полковником Иваном Фонвизиным, братом Михаила, и отставным же капитаном Иваном Якушкиным, бывшим семеновцем и автором отвергнутого в 1817 г. цареубийственного плана.
Они дружили, состояли в первых тайных обществах, оба участвовали в Московском съезде и вскоре после него женились и отошли от активной деятельности. Однако вольнодумцами при этом быть не перестали, общались и переписывались друг с другом [Фонвизин 2001, с. 265–266]. И когда Бестужев-Рюмин летом 1823 г. случайно застал их в городе, они согласились его выслушать. Правда, рекомендательных писем к ним у него с собой не оказалось. Соответственно, в переговорах его ждало фиаско.
С «московскими членами» у Бестужева было две беседы: сначала он беседовал с глазу на глаз с Фонвизиным, а затем – втроем с Фонвизиным и Якушкиным. Он объяснил собеседникам, что «имеет важное поручение от Сергея Муравьева и других южных членов» к московским заговорщикам, «которых застанет в Москве». Наверняка он изложил и суть «поручения»: следовало найти «молодых людей» для ареста императора и его свиты в Бобруйске. Естественно, что такое предложение, исходившее от армейского прапорщика, едва знакомого Якушкину и Фонвизину, вполне могло показаться или плодом расстроенной психики посланца юга, или просто полицейской провокацией.
Якушкин в мемуарах красноречиво описал встречу с Бестужевым-Рюминым. «Я, – вспоминал он, – знал этого Бестужева взбалмошным и совершенно бестолковым мальчиком. Увидев меня, с улыбкой на устах он повторил мне то же, что говорил прежде Фонвизину. Я ему на это отвечал, что, зная его, никак не поверю, чтоб Сергей Муравьев дал какое‐нибудь важное поручение к нам, и объявил ему, что мы не войдем с ним ни в какие сношения. Он на это улыбнулся так же неразумно, как и в первый раз, и затем удалился. После оказалось, что он точно приезжал от Сергея Муравьева с предложением к нам вступить в заговор, затеваемый на Юге против императора» [Якушкин 2007, с. 55].
Вернувшись в Бобруйск в конце июня, Бестужев-Рюмин объяснил другу, что москвичи «отказались от всякого содействия» южному предприятию [Муравьев-Апостол 1927, с. 277].
Еще одним просчетом было привлечение к «бобруйскому заговору» капитана 13‐го егерского полка Василия Норова: с ним Муравьев и Бестужев обсуждали в Бобруйске детали возможного ареста императора. 30‐летний капитан Норов наверняка казался Муравьеву и Бестужеву убежденным заговорщиком: еще в 1818 г. он был принят в Союз благоденствия; в Бобруйске капитан вступил «во вновь преобразованное» Южное общество [Норов 1969, с. 213].
Капитан приходился Бестужеву-Рюмину дальним родственником: его сестра, Екатерина Норова, была замужем за двоюродным братом Бестужева, Петром Поливановым [Селиванов 1902, с. 38].
Окончивший Пажеский корпус, по факту окончания этого привилегированного учебного заведения он принадлежал к военной элите России и прекрасно знал своего однокашника Павла Пестеля. Знал Норов и великого князя Николая Павловича: учась в корпусе, он был замечен вдовствующей императрицей Марией Федоровной, «которая брала его часто во дворец к своему сыну». Паж играл с юным отпрыском царского рода в оловянных солдатиков. И когда «однажды за такой игрой армия Норова явно стала брать верх над армией великого князя», Николай, не желая проигрывать, «смахнул рукой со стола всех солдат противника» [Поливанов 1900, 274].
Но детские игры с великим князем не спасли Норова от «истории» 1822 г. В начале года он, тогда командир роты в гвардейском Егерском полку, публично не согласился с выговором, услышанным от Николая, подал прошение об отставке – а вслед за ним собрались в отставку и другие офицеры полка, посчитавшие себя оскорбленными [Норов 1969, с. 220].
«Норовская история» широко обсуждалась в армии и обросла самыми невероятными подробностями. Говорили, что великий князь, вознегодовав на дерзкого капитана, крикнул ему: «Я вас в бараний рог согну!» [Розен 1984, с. 92]. Еще говорили, что на одном из смотров, «разгневавшись», Николай «остановился против одного офицера» Егерского полка, «ухватил за руку и ущипнул. Затем он направился к Норову, но тот, не допустя его к себе на два шага, сказал: “Ваше высочество, я щекотлив”». Спустя «два или три месяца» великий князь вновь осматривал полк – «и как раз у места, где стоял Норов со своим взводом, образовалась огромная лужа. Великий князь был на коне; приблизясь к луже, он дал шпоры лошади, которая, прянув в лужу, окатила Норова с ног до головы. По окончании смотра Норов явился к своему полковнику и подал просьбу об отставке. Его любили все товарищи в полку и тоже объявили, что и они подают в отставку» [Никитенко 2005, с. 254].
Итогом «норовской истории» стал шестимесячный арест Норова и его перевод из гвардии в армию.
В глазах Муравьева и Бестужева Норов был, конечно, жертвой власти, тем более что в разговорах с ними капитан казался «столь же дерзок, как и они». Но, как показали дальнейшие события, на самом деле их новый друг «занят был единственно снисканием себе прощения». И когда великий князь приехал в Бобруйск, Норов стал усиленно посещать «одного из адъютантов» Николая Павловича. Его план увенчался успехом: Николай простил его и ходатайствовал о прощении перед императором Александром I. В октябре того же, 1823 г. Норова произвели в подполковники и перевели в другой полк. Два года спустя он вышел в отставку [Норов 1969, с. 216–217, 220].
«С возвращения нашего из Бобруйска мы о нем (Норове – О. К.) ни малейшего сведения не имели», – показывал БестужевРюмин [Бестужев-Рюмин 1950, с. 90].
Впрочем, в бобруйских неудачах был виноват не столько Бестужев, сколько его старший друг. «Бобруйский заговор» с самого начала был нереализуем: Муравьев не предусмотрел ни отсутствие ответа от Волконского и Давыдова, ни возможное отсутствие в Москве тех, с кем Бестужеву было поручено договориться. Мгновенно найти нужных «молодых людей» для исполнения задуманного было в принципе невозможно.
Бобруйскую неудачу скрашивало лишь принятие в тайное общество командира Алексопольского пехотного полка ПовалоШвейковского, еще одного участника «бобруйского заговора». По справедливому замечанию А. Г. Готовцевой, из всех разработчиков «похода на Москву» лишь он один контролировал самостоятельное воинское соединение [Готовцева 2022, с. 110].
Полковник Иван Повало-Швейковский был не столь знаменит, как Норов. Швейковский был старше васильковских заговорщиков: ему было уже 35 лет. Он происходил из небогатой семьи смоленских дворян, учился в Благородном пансионе при Московском университете, начал службу армейским унтер-офицером, воевал с 1805 по 1814 г., был награжден двумя золотыми шпагами «За храбрость» и несколькими орденами. К 1823 г., когда Сергей Муравьев-Апостол в Бобруйске принял его в тайное общество, Алексопольским полком Швейковский командовал уже 7 лет и был уважаем подчиненными и начальством.
На следствии полковник был немногословен, не стал распространяться о причинах, побудивших его войти в тайное общество, заявлял, что «либеральных мыслей ни от кого не заимствовал» и вовсе не знал о них до 1823 г. [Повало-Швейковский 1954, с. 144]. Однако очевидно, что на самом деле дело обстояло по-другому: в тайное общество Швейковский не мог был завлечен по глупости или неопытности, а следовательно – он был убежденным сторонником перемен. По словам Сергея Муравьева-Апостола, полковник принадлежал «к первому», высшему «разряду членов общества», то есть «знал все, что относилось к цели и ко внутреннему устройству общества; следственно, он знал, что цель общества есть введение в России правления народного, а средство переворот». Единственное, с чем Швейковский был несогласен, это с цареубийством и убийством царской семьи. В Бобруйске он «объявил» Муравьеву-Апостолу, что не будет принадлежать к обществу, «если для введения перемены в правлении надо будет пролить одну каплю крови» кого бы то ни было [Повало-Швейковский 1954, с. 176, 160, 149].
Впрочем, на цареубийстве Муравьев и Бестужев в Бобруйске не настаивали. С идеей убить царя они согласились уже после возвращения из Бобруйска.