В начале 1823 г. на киевских «контрактах» прошло второе совещание руководителей Южного общества, которое сами его участники именовали «съездом». Совещались заговорщики в киевском доме матери Василия Давыдова; присутствовали кроме Пестеля и самого Давыдова Юшневский, Волконский, а также МуравьевАпостол и Бестужев-Рюмин.

Из писем Сергея Муравьева-Апостола можно восстановить дату этого голосования: подполковник встретил новый, 1823, год и Рождество в Хомутце, с семьей, потом вместе с братом Ипполитом заехал в Васильков, откуда, оставив Ипполита, на два дня уехал в Белую Церковь – где общался с Бестужевым-Рюминым и Александром Раевским. После этого Сергей Муравьев с Бестужевым вернулись в Васильков за Ипполитом – и все трое поехали в Киев, где и оказались 18 января. Оставался подполковник там не дольше 21 января: отцу он писал, что с 23 января его батальон должен заступить в караул в Белой Церкви.

Совещание происходило 20 января, в день написания очередного письма: Ипполит еще с утра этого дня был отправлен – в сопровождении доктора Хадчинсона, домашнего врача графа Воронцова, и «другого англичанина», также служившего у графа, – гулять по Киеву, смотреть храмы и катакомбы. В приписке к письму Сергея Ипполит рассказывал отцу о катакомбах и обеде у Воронцова и сообщал, что они с братом останутся в Киеве «не более одного дня» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 256, 213, 218, 220].

Сергей Муравьев-Апостол приложил немало усилий к тому, чтобы его 21‐летний друг был допущен в среду главных деятелей южного заговора. Давыдов показывал, что появлением среди них юного прапорщика многие «были недовольны» [Давыдов 1953, с. 232]. Однако буквально накануне друзья нашли сильный аргумент в пользу значимости Бестужева-Рюмина для общего дела: не будучи поначалу никем уполномочены, «без поручений тому» [Давыдов 1953, с. 204], они начали искать контакты с существовавшими в Польше тайными организациями. Там же, в Киеве, в доме генерала Раевского они познакомились с отставным 46‐летним генералом графом Александром Хоткевичем, которого друзья «предполагали членом польских обществ» «по образу его мыслей» [Муравьев-Апостол 1950, с. 233; Муравьев-Апостол 1927, с. 282]. Впоследствии выяснилось, что Хоткевич на тот момент в польском заговоре не состоял, но действительно знал его участников [Бестужев-Рюмин 1950, с. 43].

Нетрудно предположить, что возможные переговоры с поляками о совместных действиях оказались сильным аргументом в беседе Бестужева-Рюмина с Пестелем, предшествовавшей общему заседанию. Поляки могли помочь русской революции, восстав одновременно с русскими заговорщиками и изолировав при этом наместника русского царя в Польше, официального наследника престола цесаревича Константина. Согласно «Русской Правде», Польша в случае победы русской революции получала независимость. «Должна Россия даровать Польше независимое существование», – гласил программный документ Южного общества [Пестель 1958, с. 123]. Но, несмотря на явную пользу от этих переговоров, Пестель до начала заседания предупредил начинающего конспиратора о возможности получить «несколько пуль в лоб», если тот решится на предательство [Пестель 1927, с. 119].

Форма проведения съезда отличалась от большинства других декабристских совещаний. Вместо разговоров «между Лафитом и Клико» прошло «торжественное» заседание с формальным голосованием. Видимо, «торжественность» и официальность были организованы специально для Муравьева-Апостола и его друга: в общении Пестеля с Юшневским, Давыдовым и Волконским нужды в «торжественности» не было. Обсуждали «Русскую Правду», формы будущих демократических выборов («прямые» или «косвенные»), планировавшийся после революции передел земельной собственности, религиозное устройство будущего государства.

Было подтверждено деление общества на управы. Две из них: Тульчинская под руководством Пестеля и Каменская под руководством Давыдова и Волконского – действовали еще со времен Союза благоденствия. Третью же, Васильковскую, возглавили Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин.

На совещании обсуждалось цареубийство. Бестужев-Рюмин показывал: «Пестель спросил потом у нас: согласны ли мы со мнением общества о необходимости истребления всей императорской фамилии». Он и Муравьев-Апостол «сказали, что нет». После этого «возникли жаркие и продолжительные прения», причем «Муравьев в своем мнении устоял», а сам автор показаний «имел несчастие убедиться доводами Пестеля» [БестужевРюмин 1950, с. 110–111]. Сведения эти подтверждал и Сергей: «Мнения членов были: Пестеля, Юшневского, В. Давыдова, князя Волконского: истребить всех. Бестужева: одного государя. Мое: никого» [Муравьев-Апостол 1927, с. 278].

Пестель заставил собравшихся рассматривать вопрос об «истреблении» императорской фамилии и в практической плоскости.

Он вынес на обсуждение свой проект разделения будущего революционного действия на «заговор» и «собственно революцию». «Заговор», по мнению Пестеля, должен быть осуществлен особым «обреченным отрядом» людей, формально не принадлежавших к обществу. Цель «заговора» – цареубийство, возглавить «обреченный отряд» мог бы, по мысли руководителя тайного общества, его старый приятель Михаил Лунин, известный решительностью и отвагой. «Ежели бы такая партия была составлена из отважных людей вне общества, то сие бы еще полезнее было», – показывал на следствии сам Пестель [Пестель 1927, с. 179–180]. Совершенное в столице цареубийство должно было стать сигналом к началу «собственно революции» – революционного выступления армии.

Дискуссия эта была странной. Так, по мнению Пестеля, после победы революции надлежало установить многолетнюю диктатуру Временного революционного правления, а не проводить «прямые» или «косвенные» выборы. Не имело практического смысла и обсуждение вопроса об «обреченном отряде»: подходящих кандидатур у Пестеля не было, а с Луниным он, служа на юге, много лет не виделся.

Но главной задачей было не обсуждение неактуальных проблем. Пестель добивался единства главных участников заговора. Волконский, посвященный во многие планы южного руководителя, отметил в мемуарах: Директория использовала обсуждение проектов цареубийства как «обуздывающее предохранительное средство к удалению из членов общества». По законам Российской империи, умысел на цареубийство приравнивался к «деянию». И тот, кто согласился на эту меру, подвергался «полной ответственностью за первоначальное согласие» [Волконский 1991, с. 366–367]. Суровое наказание должен был понести и тот, кто знал об этом умысле, но не донес властям.

Пестель, вероятно, еще не вполне доверявший МуравьевуАпостолу и его другу, отнял у них возможность «передумать» и выйти из заговора. После «цареубийственного» голосования – вне зависимости от высказанных мнений – у его участников пути назад не было.

Впрочем, желание жить «тихо и спокойно» у Сергея Муравьева к январю 1823 г. явно прошло. Обретя «высокую цель», он хотел достигнуть ее как можно скорее. «Я, – показывал подполковник на следствии, – предлагал начатие действия, явным возмущением отказавшись от повиновения, и стоял в своем мнении, хотя и противупоставляли мне все бедствия междоусобной брани, непременно долженствующей возникнуть от предлагаемого мною образа действия» [Муравьев-Апостол 1927, с. 278].

На этом совещании Бестужев рассказал всем присутствующим о контактах с Ходкевичем и предложил «воспользоваться положенным “Русскою Правдою” возвращением полякам независимости… для составления связи с тайными польскими обществами, буде таковые у них существуют. Предложение его было обществом одобрено», а исполнять решение должен был он сам вместе с Сергеем Муравьевым [Муравьев-Апостол 1927, с. 282].

Уезжая из Киева, Муравьев и Бестужев-Рюмин постарались «короче познакомиться» с Хоткевичем; друзья «открыли» поляку «существование и намерения» российского тайного союза. Хоткевич «не сознался» в принадлежности к польской конспирации, но пообещал познакомить их с людьми, состоявшими в Польском Патриотическом обществе [Муравьев-Апостол 1927, с. 282] [7].