Возвращение подполковника Сергея Муравьева-Апостола в заговор произошло в начале 1822 г. в Киеве, в ходе ежегодной Контрактовой ярмарки («контрактов») – торгов, на которых заключались контракты на поставки для армии. Вернул его в тайное общество Пестель. «Контракты» Пестель и его соратники использовали для совещаний: в городе было много народу, и можно было общаться, не вызывая подозрений.

«В начале 1822‐го года я свиделся в Киеве с Пестелем, узнал от него, что вся южная управа, им предводительствуемая, не признала уничтожения общества, в Москве объявленного, то и я присоединился к нему, и Южное общество восприяло свое начало», – показывал Муравьев-Апостол на следствии. С этого времени, по его собственным словам, подполковник «имел деятельнейшее участие» в делах тайного общества [Муравьев-Апостол 1927, с. 275, 273].

Пестель и Муравьев-Апостол еще со времен Союза спасения хорошо знали друг друга, но никогда не были друзьями. Яростный полемист, постоянно провоцировавший конфликты в тайных обществах, Пестель совсем не сходился характером с не любившим конфликтов и политических споров Муравьевым. Теперь же они оказались необходимы друг другу: руководитель южного заговора искал союзников, Муравьев-Апостол же, отошедший от тоски и отчаянья начала 1821 г., нуждался в авторитетном человеке, который возвратил бы ему утерянную «высокую цель», отделявшую личность от «стада баранов». Традиционному российскому беззаконию Пестель собирался противопоставить соответствовавшее «духу времени» законодательство.

Впрочем, у Сергея еще оставалось время на раздумья. Ничего особенного в Киеве не произошло: на совещаниях было подтверждено существование распущенной было организации, избрана Директория, Пестель рассказал о «Русской Правде» и дал целый год «на обдум[ыв]ание мнения» как о ее содержании, «так и об образе введения ее». Участники совещания «более рассуждали о республике, а гораздо менее о революции», а сам МуравьевАпостол «ясного образа мыслей не показывал» [Пестель 1927, с. 158, 178; Муравьев-Апостол 1927, с. 349].

Кроме того, вскоре после свидания с Пестелем сбылось многое из того, о чем Сергей Муравьев-Апостол мечтал с момента перевода в армию. Он получил должность командира батальона – а это открывало путь к командованию полком и значило, что семеновская опала вскоре могла закончиться. Он был не один, рядом с ним были родственники и друзья: переведенный в Полтавский полк Матвей, приехавший заниматься математикой Ипполит, Бестужев-Рюмин и Александр Раевский.

Из писем Сергея к отцу следует: в 1822 г. он размышлял о смысле того, что происходит вокруг. 22 июля сын поделился с Иваном Матвеевичем философскими рассуждениями: его часто посещали мысли, что все, происходившее с ним в жизни, «было только дурным сном». «Мысль о жизни как о сне представала в моем воображении; эта ситуация ужасна; это сомнение в существовании не только наших чувств, но даже физических объектов, окружающих нас, – в этом есть что‐то приводящее в отчаяние», – писал Сергей.

Сын признавался отцу, что едва не стал поклонником пирронизма – учения античных скептиков, согласно которому, «если все в жизни не что иное, как иллюзия», то, чтобы обрести душевный покой, человеку не следует заниматься бесплодными поисками истины. «Чтобы быть счастливым», необходимо лишь «принять эти иллюзии как реальность».

В этом состоянии он, по его словам, предчувствовал «момент пробуждения». Чтобы пробудиться, было необходимо «усилие духа».

Но спустя неделю он «откровенно» написал Ивану Матвеевичу, что «посреди событий, которые, кажется, нам готовят мрачное будущее», собирается оставаться «безмятежным и спокойным» – и спокойствие это омрачает только конфликт отца со старшим братом [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 191, 203].

Впрочем, внутриполитические обстоятельства отнюдь не способствовали «безмятежности» и «спокойствию» подполковника.

В феврале 1822 г. в Кишиневе был арестован майор 32‐го егерского полка Владимир Раевский, член Союза благоденствия, однофамилец Александра Раевского и соратник генерала Михаила Орлова. Майор Раевский подозревался в пропаганде среди солдат, от него требовали назвать фамилии членов тайного общества. Начальник штаба 2‐й армии генерал Киселев лично приезжал к арестанту и спрашивал «о существовавшем союзе». За информацию о заговоре Киселев обещал «свое покровительство и милосердие государя» [Раевский 2001, с. 283]. Слух о «деле Раевского» быстро распространился по армии; члены Союза благоденствия – как те, кто решился «общество продолжать», так и согласившиеся «разойтись» – пережили в связи с эти «делом» немало тревожных минут.

Летом Аудиториатский департамент Главного штаба утвердил приговор офицерам-семеновцем: Вадковского и Кашкарова следовало разжаловать в солдаты, а ни в чем не виноватые Ермолаев и Щербатов приговаривались к тюремному заключению. Этим приговором дело семеновских офицеров не закончилось: ожидалась высочайшая конфирмация, и какой она будет – никто не знал. Кроме того, брат Матвей, с которым Сергей в этом году много общался лично, был несправедливо обижен властью, служил в Полтавском полку, конфликтовал с отцом и ждал отставки.

1 августа Александр I своим указом запретил все тайные общества. Император потребовал от подданных не только дать подписку, что «они впредь» не будут состоять в тайных обществах. Состоявшим там раньше надлежало «откровенно» об этом объявить. Для того чтобы остаться «безмятежным и спокойным», Сергей должен был предать Пестеля, объявить о «Южном округе Союза благоденствия». Он этого не сделал – и стал нарушителем закона.

О свидании с Пестелем Сергей Муравьев-Апостол рассказал брату и Бестужеву-Рюмину: им было предложено войти в новый заговор. Матвей, по его собственным словам, не только «отказался от присоединения» к обществу, но и «упрашивал» Сергея не делать этого [Муравьев-Апостол 1950, с. 200, 233, 242 и др.]. Бестужев-Рюмин же с энтузиазмом воспринял возможность новой для себя жизни. «Сделано было мне предложение вступить в общество; я имел безрассудность согласиться», – показывал он на следствии [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49].

От друга прапорщик узнал и о «Русской Правде», и о будущей революции. В начале следующего, 1823 г., он был уже полностью в курсе дел, на равных беседовал и даже спорил с Пестелем.

В 1826 г. Бестужев-Рюмин утверждал: «Здесь повторяю, что пылким своим нравом увлекая Муравьева, я его во все преступное ввергнул. Сие готов в присутствии Комитета доказать самому Муравьеву разительными доводами. Одно только, на что он дал согласие прежде, нежели со мной подружился – это на вступление в общество», «не он меня, а я его втащил за собою в пропасть», – объяснял подпоручик следователям [Бестужев-Рюмин 1950, с. 111–112, 145].

Исследователи обычно видят в этих утверждении лишь желание Бестужева-Рюмина облегчить участь друга. Но в них есть большая доля правды. Прапорщик – который «воспламенялся очень легко и особенно при таком рассказе или разговоре, который затрагивал сердечные его струны» [Басаргин 1988, с. 339–340] – влиял на подполковника гораздо сильнее, чем хладнокровный, эгоистичный и «демонический» Александр Раевский. Скорее всего, его «воспламенение» и энтузиазм заставили Сергея Муравьева-Апостола отбросить все сомнения.

Вероятно, Раевский тоже знал, что происходило в Киеве в январе 1822 г. Спустя 4 года Александр, как и его младший брат Николай, был арестован по делу о тайных обществах. Однако через три недели обоих братьев освободили с оправдательными аттестатами: выяснилось, что заговорщиками они не были. Некогда ближайший друг Сергея Муравьева-Апостола показывал: «Вот уже четыре года» он убежден в том, что «для России нет приличнее правления самодержавного: столь многочисленные племена различных вер и наречий, столь обширное пространство и малое просвещение не терпят другого образа правления, как самовластного, – род правления, которому Россия обязана и своей славы, и могуществу» [Следственное дело 2004, с. 94–95].

В конце января 1826 г., выйдя из тюрьмы, Александр Раевский был «всемилостивейше пожалован в звание камергера Двора Его величества» [РГВИА. Ф. 395. Оп. 81, 2 отд. Д. 492. Л. 7].