Сопредседатель Каменской управы, отставной полковник Василий Давыдов по характеру был гораздо спокойнее Волконского. Его имя связано в истории отечественной культуры с имением Каменкой, которым владела его мать и где жил он сам. «Каменка, – утверждает Парсамов, – это место встречи различных эпох и культур. Ее неповторимую атмосферу создавали люди различных поколений. XVIII век был представлен самой хозяйкой Екатериной Николаевной Давыдовой, в первом браке Раевской. Она была дочерью екатерининского сенатора Н. Б. Самойлова. Это имение перешло к ней в наследство от матери, родной сестры Г. А. Потемкина, купившего в 1870‐е годы Каменку и подарившего ее своей сестре. XVIII век хорошо еще помнил и сын Екатерины Николаевны от первого брака Н. Н. Раевский» [Парсамов 2010, с. 332].
Давыдов, единоутробный брат генерала Раевского, тоже геройствовал на полях сражений. В Бородинской битве он – адъютант генерала Петра Багратиона; «за отличие» получил первый орден, Св. Владимира 4‐й степени с бантом. Вообще же в кампаниях 1812–1814 гг. он был дважды ранен, успел побывать в плену, стал кавалером нескольких орденов и золотой сабли с надписью «За храбрость».
После войны Давыдов недолго продолжал службу. В мае 1819 г. он был «уволен в отпуск за границу до излечения болезни», в июне 1820 г. «назначен состоять по кавалерии» – то есть фактически вышел в отставку. Официальная же отставка – «по прошению за ранами, полковником, с мундиром и полным пенсионом» – последовала в январе 1822 г. [Давыдов 1953, с. 184–185].
Живя в Каменке, Давыдов занимался самообразованием, пытался привести в порядок свои расстроенные хозяйственные дела. Его невенчанной женой стала Александра Потапова, с которой он обвенчался в мае 1825 г., после смерти матери, которая противилась браку сына. «Женившися, имевши несколько детей и живучи уединенно в деревне – какая может быть управа у Вас[илия] Л[ьвовича] Давыдова», – резонно замечал на следствии Барятинский [Барятинский 1953, с. 260].
Однако факт остается фактом: вместе с Волконским Давыдов возглавлял Каменскую управу. «В личности самого Давыдова удачно сочетались политический радикализм и утонченность светской культуры» [Парсамов 2010, с. 333], – справедливо утверждает Парсамов.
Вступив в Союз благоденствия в 1819 г., Давыдов, как и Волконский, не согласился с решением Московского съезда. Пестель показывал: «Когда в 1821 году Тульчинская Дума объявила продолжение Союза с республиканскою целью», Волконский заявил, что «он также остается членом; а вскорости потом уведомил он… что и Давыдов остается в обществе» [Пестель 1927, с. 158]. По свидетельству других участников тайного общества, «имя» своего лидера Давыдов всегда «произносил с почтением и с высокими похвалами о необыкновенном уме его, любви к Отечеству и отличном познании местного положения России» [Лихарев 1969, с. 89].
Верный сторонник Пестеля, Давыдов на совещаниях и в Киеве, и в собственном имении голосовал за «Русскую Правду», республику, цареубийство и убийство всей императорской фамилии. В 1823 г. он участвовал в неудачных переговорах со столичными заговорщиками, «директория Южного общества» поручила ему «действовать на офицеров в поселенных войсках» [МуравьевАпостол 1950, с. 227; Комарова 2004, с. 16].
Однако место Давыдова-заговорщика в тайном обществе определялось, конечно, не такого рода действиями. Главное, что Каменку он предоставлял для нужд заговора – и там заговорщики встречались и совещались, полагая, что они в безопасности. Волконский вспоминал, что имение Давыдова «было ежегодным сборным пунктом для совещаний, и этот съезд не навлекал подозрений местного полицейского начальства, потому что этого съезда срок был 24‐го ноября, именины его матери, почтенной старушки, к которой в этот день и семья, и посторонние съезжались» [Волконский 1991, с. 361].
У нескольких участников заговора были и личные мотивы для посещения Каменки. Семейство Раевских-Давыдовых: у Давыдова кроме единоутробного брата Раевского было два родных брата и сестра – связано родственными узами со многими членами тайных обществ. На Екатерине Раевской был женат Орлов, Мария Раевская стала женой Волконского. Дочери сестры Давыдова Софьи Бороздиной тоже связали свои судьбы с заговорщиками: Екатерина стала женой Владимира Лихарева, а Мария – Иосифа Поджио (см. об этом дальше).
Совещания членов тайного общества в Каменке проходили с соблюдением конспирации: на них были допущены только руководители заговора. Посторонние – не только не состоявшие в заговоре лица, но и рядовые его участники – на заседания не допускались. И даже жили главные заговорщики отдельно от других гостей [Лихарев 1969, с. 91].
Однако такого рода совещания происходили в Каменке редко. Бóльшую часть времен Давыдов был предоставлен сам себе. «Общество, не имеющее ни единомыслия, ни сил, ни денежных пособий, ни людей значительных, ни даже людей, готовых к действию или весьма мало, ничего произвести не может, кроме пустых прений», – признавал он на следствии [Давыдов 1953, с. 191].
«Прений» в Каменке было предостаточно. О том, как обычно проводили время гости, приезжавшие поздравить с именинами Екатерину Давыдову, рассказывал друживший с Давыдовым и посещавший Каменку Пушкин: «Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше… разнообразная смесь умов оригинальных, людей, известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов». Самого Давыдова поэт называл «милым и умным отшельником» [Пушкин 1926, с. 14].
Лихарев на следствии показывал, что «обычные» рассуждения Давыдова «были о государственном хозяйстве, о настоящих политических действиях, о сравнении различных правлений, из которых полное преимущество отдавал Соединенным Американским Штатам». В такого рода разговорах Лихарев, по его собственным словам, соглашался с хозяином дома.
Давыдов, по словам Лихарева, буквально «бредил родиной». «Обращаясь к России», совладелец Каменки «со слезам говорил: “Когда же наше Отечество достигнет до таковой же степени просвещения?”». Поскольку Лихарев и сам «поклонялся» России, то «присоединял» собственные «моления к его о счастии любезного Отечества» [Лихарев 1969, с. 91, 84]. Волконский же вспоминал, что Давыдов, «личность замечательная по уму, пониманию и теплоте чувств к делу», был «коноводом» «по влиянию его бойких обсуждений и ловко увлекательного разговора» [Волконский 1991, с. 361]. Однако «разговоры», которые велись в имении Раевских-Давыдовых, были проникнуты скорее «барским вольнодумством» [Чулков 1925, с. 85], духом дворянской аристократической фронды, чем духом политического заговора. Но слухи о том, что в Каменке творится нечто противозаконное, вышли и за пределы уезда. Правительственным агентам «семейство Давыдовых» было известно «как скопище врагов правительства» [Бошняк 1925, с. 204–205].
Летом 1825 г., согласно показаниям Лихарева, его светский знакомый, «отставной чиновник коллегии иностранных дел» Александр Бошняк сообщил ему, что «желает быть участником людей (так в тексте. – О. К.), которые думают и желают свободы». В том же разговоре выяснилось, что он «желает свободы» не один, а вместе с начальником военных поселений юга России, генераллейтенантом графом Иваном Виттом. Бошняк просил «ввести» его «к Давыдову в дом», но предупредил, что если «правительство что‐нибудь откроет, то он отречется от всего», что только что было сказано [Лихарев 1969, с. 91–92].
Оставляя в стороне сложную историю отношений графа Витта и южных заговорщиков, можно отметить, что Лихарев представил Бошняка Давыдову. При первом же свидании Давыдов, судя по показаниям Бошняка, принял «отставного чиновника» в тайное общество и объяснил ему, что «цель заговора есть истребление или заключение всей императорской фамилии, установление в России представительного республиканского правления», что «дворянство должно отказаться от своих преимуществ, или выехать, или погибнуть», «от земель помещиков значительные участки должны быть отрезаны крестьянам», «устанавливается сенат из членов, заслуживавших сие отличие чрез особые подвиги», «еще в 1823 или в 1824 году от верховной венты… на предназначенном смотре предписано было схватить… государя императора Александра Павловича, но… пред самым исполнением сие повеление было отменено» и т. д. Бошняку было сказано, что «по окончании переворота» «несколько губерний соединяются под управлением одного генерал-комиссара, пользующегося и отличной властью, и огромным содержанием». Ему было предложено получить «генерал-комиссарство костромской и прилежащих к оной губерний» [Бошняк 1925, с. 207–208].
Итогом переговоров Бошняка с Лихаревым и Давыдовым стал донос генерала Витта императору в октябре того же, 1825 г. После этого начальник армейского штаба Киселев посоветовал другу, Волконскому, «ради себя» и собственной семьи «уклониться» «от всех этих пустяшных бредней, которых столица в Каменке (имение Давыдова)», поскольку «это пахнет Сибирью» [Волконский 1991, с. 376–377].
Не только Давыдов, но и другие заговорщики, в том числе и сам Пестель, допустили в 1825 г. появление в тайном обществе доносчиков. Однако мало кто обладавший столь высоким статусом в заговоре, как Давыдов, был настолько разговорчив с полузнакомыми людьми.
На следствии Барятинский показывал, что «малое число членов и всегдашнее их бездействие было причиною, что нет во второй армии ни управ, и порядку между членами» [Барятинский 1953, c. 260]. Конечно, то, что видел и понимал Барятинский, не мог не видеть и не понимать Пестель: деятельность многих участников тайного общества, в том числе и Василия Давыдова, ограничивалась «увлекательными разговорами». Готовя революцию, Пестель не мог делать ставку на Давыдова и таких, как он, – верных, либерально настроенных, но совершенно не готовых к решительным действиям.
Главными его соратниками были Юшневский и Волконский, облеченные реальной властью в армии. Кроме того, готовя революционный поход, Пестель опирался на армейские структуры: открывал некоторые карты начальнику штаба 2‐й армии Киселеву, подкупал своих непосредственных начальников – дивизионного и бригадного генералов. Ставка была сделана и на молодых офицеров-квартирмейстеров, служивших при армейском штабе: именно они должны были организационно обеспечить будущий поход [Киянская 2002]. К концу 1825 г. большинство тульчинских квартирмейстеров состояли в тайном обществе. Позже, на следствии, они проявят нехарактерные для большинства декабристов «выдержанность и крепость» – и это, по мнению Чернова, «показывает, какую надежную силу имел в своем распоряжении Пестель» [Чернов 2005, с. 228].