Одним из тех, для кого Пестель – безусловный лидер, был генерал-майор князь Сергей Волконский; вероятно, именно ему в случае начала задуманной Пестелем революции была уготована роль командующего революционной армией [Чернов 2004, с. 118]. В мемуарах он утверждал, что Пестель действовал «из чистых выгод общих» – и «полагал своей обязанностью» оспорить убеждение… что Павел Иванович Пестель действовал из видов тщеславия» и стремления к власти, «мнение, обидное памяти того, кто принес себя в жертву общему делу» [Волконский 1991, с. 371].
Волконский, как и Барятинский, – Рюрикович. Кроме того – герой Отечественной войны и Заграничных походов. Ставший генералом в 24 года, Волконский, единственный из декабристов, удостоился портрета в Военной галерее Зимнего дворца. С юности служа в кавалергардах, он, по его собственным словам, «приобык» «к запаху неприятельского пороха, к свисту ядер, картечи и пуль, к блеску атакующих штыков и лезвий белого оружия» [Волконский 1991, с. 104]. С сентября 1811 г. Волконский – флигель-адъютант императора [Волконский 1953, с. 98], в 1812 г. – один из организаторов партизанского движения. Начав войну ротмистром, он закончил ее генерал-майором и кавалером четырех русских и пяти иностранных орденов и наградного золотого оружия.
Впоследствии Волконский вспоминал: «Приехав одним из первых воротившихся из армии при блистательной карьере служебной, ибо из чина ротмистра гвардейского немного свыше двух лет я был уже генералом с лентой и весь увешанный крестами и могу без хвастовства сказать, с явными заслугами, в высшем обществе я был принят радушно, скажу даже отлично» [Волконский 1991, с. 304–305].
Вернувшийся из Франции в Петербург одним из первых, князь не снимал в публичных местах плаща. При этом он «скромно» говорил: «солнце прячет в облака лучи свои» – грудь его горела орденами. «Вслед за кн. Волконским возвратились многие военные и рассказывали чудеса о Париже и об энтузиазме, возбуждаемом нашим государем. Об нем только и было речи, и об его возвращении в великолепные аллеи дворцового сада» [Хомутова 1867, с. 1056–1057].
Но после окончания военных действий он вновь отправился за границу, во время Ста дней Наполеона приезжал в Париж, выполняя секретные задания русского командования [Киянская 2015, с. 105–106].
Волконскому, как и многим другим аристократам Александровской эпохи, было присуще нежелание жить как все, подчиняясь законам и общепринятым правилам морали.
В свободное от войны время князь реализовывал тип поведения, названный современниками «гусарским»: «Ежедневные манежные учения, частые эскадронные, изредка полковые смотры, вахтпарады, маленький отдых бессемейной жизни; гулянье по набережной или по бульвару от 3‐х до 4‐х часов; общей ватагой обед в трактире, всегда орошенный через край вином, не выходя, однако ж, из приличия; также ватагой или порознь по борделям, опять ватагой в театр…», «общая склонность к пьянству, к разгульной жизни, к молодечеству, склонность к противоестественным утехам» [Волконский 1991, с. 129, 130, 131].
В его мемуарах описаниям «разгульной жизни» отведено едва ли не больше места, чем рассказам о военных действиях или действиях в тайном обществе. Князь вспоминал, например, как в годы жизни в Петербурге они с еще одним заговорщиком, Михаилом Луниным, «жили на Черной речке вместе» и содержали двух медведей и девять собак – «пугавших всех прохожих и проезжих». Одна из собак «была приучена по слову, тихо ей сказанному: “Бонапарт” – кинуться на прохожего и сорвать с него шапку или шляпу. Мы этим часто забавлялись, к крайнему неудовольствию прохожих, а наши медведи пугали проезжих» [Волконский 1991, с. 136].
Сергей Волконский был хорошо известен и Александру I, и его приближенным. Однако «гусарство» и «проказы» князя и его друзей императору явно не нравились [Волконский 1991, с. 176, 177]. Император ждал, что после войны генерал остепенится, но этого не произошло. Соответственно, послевоенная карьера Волконского замедлилась.
Но в конце 1819 г. жизнь Волконского круто переменилась. В Киеве он встретил старого приятеля Михаила Орлова. То, что Волконский увидел и услышал на квартире Орлова, поразило воображение «гвардейского шалуна». Оказалось, что существует «иная колея действий и убеждений», нежели та, по которой он ранее шел: «Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества», «с этого времени началась для меня новая жизнь, я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга уже не верноподданного, а гражданина и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно по любви к отечеству» [Волконский 1991, с. 359].
Через несколько месяцев после посещения квартиры Орлова Волконский попал в Тульчин, в штаб 2‐й армии. Там произошло его знакомство с Пестелем. «Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вродили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество» [Волконский 1991, с. 364], – писал Волконский в мемуарах. Формально же князя принял в тайное общество генерал-майор Михаил Фонвизин [Волконский 1953, с. 104].
С начала 1820 г. Сергей Волконский – уже не «шалун» и «повеса». Получив в 1821 г. под свою команду 1‐ю бригаду 19‐й пехотной дивизии 2‐й армии, князь безропотно принял новое назначение и уехал на место службы – в провинциальный город Умань. И в 1823 г., согласно мемуарам князя, император Александр I выражал «удовольствие» по поводу того, что Волконский «остепенился», «сошел с дурного пути» [Волконский 1991, с. 383].
В личной жизни Волконского тоже произошли перемены. В 1824 г. князь сделал предложение Марии Раевской, дочери командира 4‐го пехотного корпуса. Ходатайствовать за него перед родителями невесты Волконский попросил Орлова, женатого на старшей дочери Раевского, Екатерине. Князь, по его словам, «положительно высказал Орлову, что если известные ему мои сношения и участие в тайном обществе помеха к получению руки той, у которой я просил согласия на это, то, хотя скрепясь сердцем, я лучше откажусь от этого счастья, нежели изменю политическим моим убеждениям и долгу к пользе отечества» [Волконский 1991, с. 368]. Генерал Раевский несколько месяцев думал, но в конце концов согласился на брак.
Свадьба состоялась 11 января 1825 г. в Киеве; посаженным отцом жениха был его брат, малороссийский генерал-губернатор Репнин, шафером – Павел Пестель. Впоследствии Репнин утверждал: за час до венчания Волконский внезапно уехал – и «был в отлучке не более четверти часа». «Я спросил его, – писал Репнин, – куда? – Он: надобно съездить к Пестелю. – Я: что за вздор, я пошлю за ним, ведь шафер у посаженного отца адъютант в день свадьбы. – Он: нет, братец, непременно должно съездить. Сейчас буду назад». Репнин был уверен: в день свадьбы его брат, под нажимом Пестеля, «учинил подписку» в верности идеям «шайки Южного союза» [Муллин 1971].
Впрочем, современные исследователи не склонны верить в существование подобной подписки: Пестелю, конечно, вполне хватило бы и честного слова друга. Не заслуживает доверия и легенда, согласно которой генерал Раевский добился от зятя прямо противоположной подписки – о том, что тот выйдет из тайного общества [Караш, Тихантовская 1991, с. 34].
Участвуя в заговоре, Волконский не имел никаких «личных видов». Если бы революция победила, то сам князь от нее ничего бы не выиграл. В новой российской республике он, конечно, никогда не достиг бы верховной власти, не был бы ни военным диктатором, ни демократическим президентом. Он мог рассчитывать на военную карьеру: стать полным генералом, главнокомандующим, генерал-губернатором или, например, военным министром. Однако все это он мог получить, не подвергая себя смертельному риску, просто оставаясь в службе.
Более того, если бы революция победила, Волконский бы многое потерял: на момент ареста в 1826 г. он был владельцем 10 тысяч десятин земли в Таврической губернии; не меньшее, если не большее количество земли принадлежало ему в Нижегородской и Ярославской губерниях. В его нижегородском и ярославском имениях числилось более двух тысяч крепостных «душ» [Козаченко 1928; Козаченко 1936]. Большими состояниями владели и его мать и братья. Согласно же «Русской Правде» Пестеля, в обязанность новой власти входило отобрать у крупных помещиков «половину земли без всякого возмездия» [Пестель 1958, с. 216]. Кроме того, после революции все крестьяне, в том числе и принадлежавшие участникам заговора, стали бы свободными.
Все это Волконского не останавливало. И хотя никаких политических текстов, написанных до 1826 г. рукой князя, не сохранилось, можно смело говорить о том, что его взгляды оказались весьма радикальными. В тайном обществе Волконский был известен как сторонник «Русской Правды», коренных реформ и республики. Волконский разделял и «намерения при начатии революции… покуситься на жизнь Государя императора и всех особ августейшей фамилии» [Волконский 1953, с. 156].
В 1826 г. Следственная комиссия выяснила, чем занимался Волконский в заговоре. Князь вел переговоры о совместных действиях с Северным обществом и с Польским патриотическим обществом. Правда, договориться так и не удалось.
В 1824 г., по поручению Пестеля, Волконский ездил на Кавказ, пытаясь узнать, существует ли тайное общество в корпусе генерала Алексея Ермолова. На Кавказе он познакомился с известным бретером капитаном Александром Якубовичем, незадолго перед тем переведенным из гвардии в действующую армию. Якубович убедил князя, что общество существует – и Волконский даже написал в южную Директорию отчет о поездке. Но, как выяснилось впоследствии, полученная от Якубовича информация оказалась ложной.
Князь, совместно с Василием Давыдовым, возглавлял Каменскую управу Южного общества – но управа эта, по сути, бездействовала. Волконский участвовал в большинстве совещаний руководителей заговора – но все эти совещания не имели никакого практического значения. На следствии князь признавался: большинство участников Южного общества были уверены, что именно он имеет «наибольшие способы» начать революцию в России [Волконский 1953, с. 118]. Действительно, под командой Волконского находилась реальная военная сила – и сила немалая. Летом 1825 года, когда командир 19‐й пехотной дивизии генерал-лейтенант Петр Корнилов уехал в длительный отпуск, Волконский стал исполнять обязанности дивизионного генерала – и исполнял их вплоть до ареста в начале января 1826 г. [Волконский 1953, с. 134–135, 149, 153]. Но в декабре 1825 г. эта дивизия осталась на своих квартирах.
Однако у Волконского в тайном обществе был особый круг обязанностей. При Пестеле князь был кем‐то вроде начальника тайной полиции, обеспечивающим, прежде всего, безопасность заговора: он был убежденным сторонником «тайных» методов работы [Чернов 1991, с. 178–179; Волконский 1991, с. 178–179].
В 1826 г. в приговоре Волконскому было отмечено, что он «употреблял поддельную печать полевого аудиториата» [Роспись 1980, с. 228]. С этим было труднее всего смириться его родным и друзьям. «Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать с целью вскрытия правительственных бумаг», – писала в мемуарах княгиня Мария Волконская [Волконская 1977, с. 28].
Печать эта была использована по крайней мере один раз: Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2‐й армии генерала Волкова к генералу Киселеву. В письме он хотел найти сведения, касающиеся Орлова, только что снятого с должности дивизионного командира.