У Пестеля в годы существования заговора были не только оппоненты и враги, но и верные друзья, принимавшие и методы действия, и взгляды лидера – и при этом, конечно, не допускавшие мысли, что они служат будущему узурпатору.

В 1824 г. в Москве на французском языке вышла книжка стихов под названием “Quelques heures de loisir à Toulchin”, то есть «Несколько часов досуга в Тульчине». Ее автор, князь Александр Барятинский, поручик лейб-гвардии Гусарского полка, был к моменту выхода книги адъютантом главнокомандующего Витгенштейна и участником южного заговора. В конце 1825 г. Пестель назначил Барятинского – вместо себя – главой Тульчинской управы Южного общества [Барятинский 1953, с. 286].

Князь – один из ближайших друзей Пестеля. В 1826 г., на следствии, он – в отличие от многих других заговорщиков – пытался спасти лидера «южан», убеждая следователей, что «несчастная слабость полковника Пестеля» состояла в том, чтобы «хвастаться даже и тем, чего не бывало». О «дружбе», которая «соединяет» его с Пестелем, Барятинский рассказывал и следователям, и случайному соседу по каземату Петропавловской крепости, хотя всем подследственным было понятно, что о близких отношениях с главным обвиняемым лучше не распространяться [Барятинский 1953, с. 280, 260; Зубков 1906, с. 61].

Взаимная симпатия Барятинского и Пестеля отразилась в одном из стихотворений вышедшего в 1824 г. сборника. Стихотворение адресовано «P. Pestel». Под фамилией – сноска «Colonel, commandant le régiment de Viatka» («полковник, командир Вятского полка»):

Стихотворение это неоднократно комментировалось исследователями [Модзалевский 1926; Лотман 1992а; Парсамов 2010 и др.] Подчеркивая его декабристоведческую значимость, М. Ю. Лотман писал: «Мы получаем возможность заглянуть во внутренний мир не условного, созданного традицией мифа о декабристе, а реального человека этого круга».

Лотман обратил внимание на игру смыслов в латинской фразе «prime sodalium», «первый друг», которой поэт характеризует Пестеля. «Это – характерный прием декабристской тайнописи: для непосвященных «sodalis» – друг, товарищ. Однако у слова есть и специальное значение – “соучастник”. И даже более того: “sodalicium” может обозначать тайное общество», – утверждает Лотман [Лотман 1992, с. 364].

Парсамов отмечает: «Сам латинский язык отсылает к римской республике и содержит в себе намек на республиканские идеи Пестеля». Однако в целом в этом стихотворении, по мнению исследователя, «суровый вождь Южного общества предстает в образе чувствительного героя» [Парсамов 2010, с. 314, 315].

К этому следует добавить, что стихотворение – одно из немногих свидетельств отношения заговорщиков к своему лидеру, данных не на следствии, когда главной задачей было выживание, и не тридцать лет спустя, в мемуарах. В этом небольшом тексте Пестель – «prime sodalium» и «чувствительный герой».

Характеристику тех, для кого Пестель был «prime sodalium», безусловно, следует начать с Алексея Юшневского, второго члена Директории, своеобразного alter ego руководителя заговора. Избран он был в Директорию одновременно с Пестелем в марте 1821 г., на совещании в Тульчине, отвергнувшем решение Московского съезда о роспуске Союза благоденствия.

Юшневский был человеком штатским – по службе и характеру, в Отечественной войне не участвовал. Зато за годы службы в канцеляриях он приобрел те качества, которых не было во многих его товарищах: осторожность и разборчивость в средствах для достижения цели, нежелание идти на неоправданный риск, умение разбираться в людях. Отзывы о нем современников непротиворечивы и спокойны. Единомышленники запомнили его как «добродетельнейшего республиканца», «стоика во всем смысле слова», никогда не изменявшего «своих мнений, убеждений, призвания», «умом и сердцем» любившего отечество [Лорер 1984, с. 71; Розен 1984, с. 266]. «Ровность его характера была изумительная; всегда серьезный, он даже шутил не улыбаясь», – вспоминал о нем один из его сибирских знакомых [Белоголовый 1988, с. 356–357]. Анализируя деятельность Юшневского-декабриста, В. М. Базилевич отмечал его «спокойный разум осторожного политика» [Базилевич 1930, с. 51].

В тайное общество Юшневского привели гуманный характер и политические убеждения. Это подтверждает его служебная деятельность, непосредственно предшествовавшая вступлению в заговор.

В 1816 г. Юшневский вошел в состав, а вскоре и фактически возглавил правительственную комиссию по исследованию положения болгарских переселенцев в Бессарабии.

События, в которых он принимал непосредственное участие, хорошо известны. В 1806–1812 гг., спасаясь от войны, из Болгарии через Молдавию и Валахию на русскую территорию, в Бессарабию, перешли несколько тысяч болгарских семей. Интересы переселенцев вошли в противоречие с интересами местных помещиков и властей. Помещики и власти не только не помогали болгарам, но и всячески стремились распространить на них крепостную зависимость – поскольку те обосновались на частных землях. Крепостного права в российском понимании этого термина в Бессарабии не было, однако крестьяне, жившие на помещичьей земле, обязаны были нести многочисленные повинности. Болгары, не желая это делать, бросали нажитое имущество и пытались уйти с частных земель на земли казенные. Однако их стали возвращать обратно силой.

Приехав в Бессарабию и вникнув в положении дел, Юшневский решительно принял сторону переселенцев. Он писал начальству рапорты и записки о том, что насильственное возвращение болгар на частные земли незаконно, как незаконны и попытки помещиков сделать из них крепостных. «Таковые претензии помещиков не могли бы быть и приняты, ибо переселенцы перешли из-за Дуная не по их приглашению и водворены без их иждивения», – утверждал он [Казаков 1965, с. 41].

Помещики и местные власти были крайне недовольны миссией Юшневского. С помощью «угроз» и «лживых внушений» переселенцам они всячески тормозили работу комиссии. Непосредственным начальникам Юшневского направлялись рапорты и прошения о том, чтобы удалить его из комиссии как «не заслуживающего никакого уважения» [Мещерюк 1957, с. 95].

Местным властям и помещикам не удалось закрепостить переселенцев; им было позволено переселиться на казенные земли и завести у себя подобие самоуправления. «Господин Юшневский столь многотрудное дело исполнил с совершенным успехом, оказав при сем случае опыт благоразумия, деятельности и ревностного к службе усердия» – так характеризовал чиновника наместник Бессарабской области генерал Алексей Бахметьев [Казаков 1965, с. 45–46].

Очень многие из «людей двадцатых годов» – и декабристы, и недекабристы – считали крепостное право «позором» и тормозом в развитии страны. Но большинство из них ограничивались лишь разговорами о вреде «крепостного состояния» в разных его проявлениях, о желательности его ограничения и отмены; на решительные действия против «позора крепостничества» мало кто мог отважиться. Юшневский же спас от феодальной зависимости несколько тысяч переселенцев – и потому его решение вступить в заговор было последовательным.

Пестель и Юшневский познакомились, скорее всего, в Тульчине, куда Юшневский, закончив «поручение» в Бессарабии, приехал в середине 1819 г. Несмотря на то что вступлением в тайное общество генерал-интендант был обязан противникам Пестеля, он стал другом и политическим сторонником руководителя южного заговора.

Юшневский полностью одобрял «Русскую Правду» с ее идеями республики и военной диктатуры. Более того, он помогал Пестелю в работе над «Русской Правдой», редактируя программный документ Южного общества [Юшневский 1953, с. 62–63; Чернов 1960, с. 388]. Проект вполне отвечал политическим воззрениям Юшневского: отмена крепостного права декларировалась в качестве неотложной меры.

В январе 1822 года, на первом совещании южных руководителей в Киеве, Юшневский, поддерживая Пестеля, еще раз «изъявил согласие» на «продолжение общества». В отсутствие Пестеля именно Юшневский впоследствии проводил такие совещания. К нему обращались южные заговорщики, рассказывая о своих «успехах». Согласно справке, составленной по итогам следствия, Юшневский «разделял все злодейские замыслы общества, знал о всех преступных его сношениях, действиях и связях и как начальник сего общества одобрял оные» [Юшневский 1953, с. 92–93].

Но император Николай I по-разному оценил степень вины южных директоров: Пестель был казнен, Юшневский – приговорен к вечной каторге. По-разному оценивали их деятельность и современники: Пестель – герой множества мемуаров как участников заговора, так и весьма далеких от него людей, Юшневский лишь несколько раз упоминается в мемуарах товарищей по каторге и сибирских знакомых. Соответственно, он лишь упоминается и на страницах отдельных посвященных декабристам исследований.

Юшневский не был теоретиком заговора, не стремился стать российским диктатором. В случае победы Пестель видел его на должности министра финансов в новом правительстве [Журналы 1986, с. 197]. Он казался многим декабристам как на юге, так и в Петербурге фигурой декоративной, важной Пестелю лишь по тому уважению, которым он пользовался во 2‐й армии как генерал-интендант.

Но, анализируя документы, следует признать, что в деле реальной подготовки революции Юшневский был фигурой ключевой и знаковой. И именно этим он был интересен Пестелю. Без Юшневского все планы непосредственного вооруженного выступления оказывались пустыми разговорами.

С. Н. Чернов, суммируя большое количество следственных материалов, восстановил «концепцию переворота», замышлявшегося на юге. Согласно Чернову, переворот планировалось начать вне зависимости от того, состояли или нет в заговоре командиры отдельных армейских частей. Главнокомандующий и начальник штаба должны были или поддержать революцию, или подвергнуться аресту и уйти с политической сцены. «Головка армии» переходила таким образом в руки Пестеля и его единомышленников. «Из нее в недра армии начальникам крупных частей идут приказы. Их исполнение обеспечивается не только воинскою дисциплиною, но и военною силою тех частей, начальники которых примкнули к заговору».

Чернов утверждал, что переворот мыслился Пестелю прежде всего как «война» – «с диктаторской властью полководца, которому целиком подчиняются все военные и гражданские власти до момента полного упрочения победы». Правда, исследователь довольно скептически оценивал этот план, называя его построение «военно-бюрократическим» и «нежизненным» [Чернов 2004, с. 118].

Если исходить только из показаний декабристов на следствии, скепсис Чернова можно признать обоснованным. И Пестель, и многие другие главные заговорщики на следствии достаточно подробно повествовали о тактике военной революции. Но конкретный механизм движения восставшей армии Пестелем так и не был описан.

В самом деле, откуда у Пестеля возникла уверенность в том, что он – армейский полковник – способен организовать поход 2‐й армии на Петербург? Для того чтобы в нужный момент добиться одномоментного выступления всех подразделений, агитировать солдат и офицеров «за революцию» бесполезно. Армия в целом все равно не пойдет за революционным «диктатором». Она пойдет только за легитимным командующим. При этом, коль скоро правомерность самого похода может вызвать и неминуемо вызовет сомнения, этот командующий должен быть хорошо известен и лично популярен среди офицеров и солдат. Пестель такой известностью и популярностью не обладал.

Для начала большого похода одного приказа о выступлении мало. Необходима кропотливая предварительная работа: подготовка дорог, складов с продовольствием, квартир для отдыха солдат. Все это невозможно организовать без содействия местных – военных и гражданских – властей. Но военные и гражданские власти так же, как солдаты, могли подчиниться только легитимным приказам тех, кто имел право приказы отдавать. Речь шла о законах движения армии, которые, конечно, Пестель знал.

Ответ на вопрос о конкретике плана военной революции невозможно найти, не анализируя служебную деятельность Юшневского. Должность генерал-интенданта была в армии одной из ключевых. Генерал-интендант напрямую подчинялся главнокомандующему армией, занимал второе – после главнокомандующего – место в армейской иерархии. Это второе место он делил с начальником армейского штаба. Для исполнения своих обязанностей генерал-интенданту был положен большой штат сотрудников – собственная канцелярия и полевая провиантская комиссия во главе с армейским генерал-провиантмейстером. Полевой провиантской комиссии подчинялись корпусные комиссионерства – органы, отвечающие за обеспечение продовольствием отдельных корпусов.

Армейский генерал-интендант имел доступ к большим деньгам: именно он составлял армейский бюджет. Согласно принятому в 1812 г. «Учреждению для управления большой действующей армией», «должность» генерал-интенданта состояла также в «исправном и достаточном продовольствии армии во всех ее положениях съестными припасами, жалованьем, одеждою, амунициею, аптечными веществами, лошадьми и подводами» [Учреждение 1828, с. 3].

Генерал-интендант лично отвечал и за устройство дорог, по которым могла двигаться армия («военных дорог»), был обязан устраивать вдоль этих дорог продовольственные пункты («эшелоны магазинов и свалок продовольствия»). Его значение во много раз возрастало в случае начала военного похода. Согласно тому же «Учреждению…», при объявлении военного положения генералинтендант становился генерал-губернатором всех губерний, в которых были расквартированы армейские части [Учреждение 1828, с. 3]. Без Юшневского запланированная Пестелем «военная революция» состояться просто не могла.