Пестель был не только лидером и теоретиком заговора. Он талантливый военный администратор и разведчик. Так, в первой половине 1821 г. Пестель, тогда подполковник, собирал по заданию армейского руководства сведения о «возмущении греков», предоставляя начальству записки «о делах греков и турок» [Пестель 1927, с. 92]. Речь шла о восстании под руководством князя Александра Ипсиланти – этнического грека, 29‐летнего генералмайора русской службы, командира гусарской бригады.

Как и многие другие «люди двадцатых годов», Ипсиланти был вольнодумцем. Правда, он желал свободы не столько для России, сколько для своей родины, которой считал Грецию. Поэтому он не был членом декабристских организаций, а весной 1820 г. вступил в греческое тайное общество Филики Этерия (в переводе с греческого – «Дружеское общество»), возникшее в 1814 г. в Одессе. В России эту организацию часто называли Гетерией.

Вечером 22 февраля 1821 г. он в сопровождении нескольких сторонников перешел пограничную реку Прут, разделявшую российскую Бессарабию и входившую в состав Османской империи Молдавию. Оказавшись в молдавском городе Яссы, где его уже ждали и куда стали стекаться его многочисленные сторонники, Ипсиланти провозгласил начало восстания. Целью же восстания было освобождение Греции, захваченной, как и Молдавия, турками.

Переход князя через границу вызвал в русском обществе бурю восторга. В высшем свете собирали деньги для восставших греков, многие русские дворяне стремились вступить в войско Ипсиланти. Князь надеялся, что император Александр I окажет вооруженную помощь повстанцам. Российский же император колебался: соблазн заступиться за единоверцев, угнетаемых турками, был велик.

Главным из тех, на кого возлагал свои надежды Ипсиланти, был его друг, генерал-майор Орлов. Именно его дивизия несла пограничные обязанности, части ее были расквартированы по берегу пограничной реки Прут. Рассказав Орлову о своих намерениях, Ипсиланти, по некоторым сведениям, «усиленно добивался», чтобы тот «со всеми войсками, которыми командовал, участвовал в переходе через Прут» [Ланда 1975, с. 169–170].

Орлов и сам очень хотел поддержать Ипсиланти: «Ежели бы 16‐ю дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч человек под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить» [Орлов 1963, с. 225]. Но генерал ждал императорского приказа: на следствии 1826 года он заявил, что «весь 1821 год» «стоял… вооруженный на границе турецкой» [Орлов 2001, с. 171]. Став спасителем греков, он, конечно, получил бы и право единолично возглавить российскую революцию.

Однако и верховной российской власти, и властям местным – военным и гражданским – была нужна, прежде всего, достоверная информация о происходившем в княжествах; собирать ее был отправлен Пестель. Официальным сбором информации он не ограничился; нелегально, «переодетым», Пестель перешел границу с Турцией, пробрался в Яссы, где встретился и поговорил с Ипсиланти, объехал окрестные города [Глинка 2001, с. 133–134; Сыроечковский 1954, с. 196; Нечкина 1955a, c. 344–345].

По итогам командировки он составил для армейского руководства донесение, которое сразу же было отправлено Александру I в Лайбах, где император находился, участвуя в конгрессе Священного союза. Для Александра донесение Пестеля оказалось первым (не считая полученного несколькими днями ранее письма самого Ипсиланти) свидетельством очевидца событий, происходивших в Молдавии и Валахии.

Согласно Пестелю, поступки греческого мятежника «могут иметь самые важные последствия; ибо основаны на общем предначертании, давно сделанном, зрело обдуманном и всю Грецию объемлющем». Пестель сообщает, что восстание в Греции вспыхнуло не стихийно. За этим стоит «тайное политическое общество» с центром в Вене, которое насчитывает «несколько отделений в Вене, Париже, Лондоне и других знаменитейших городах» и «чрезвычайно многочисленно». «Возмущение, ныне в Греции случившееся, есть произведение сего тайного общества, которое нашло, что теперешнее время соединяет все обстоятельства, могущие содействовать успеху их предприятия» [Документы 2002, с. 380–381], – констатирует Пестель.

Собранные Пестелем сведения были не вполне достоверными: в частности, он произвольно объединил две организации со сходными названиями. Филики Этерия, куда входил Ипсиланти, не была продолжением организации, существовавшей, по некоторым сведениям, в Вене в 1790‐х годах. Явно преувеличенными были и утверждения о всеевропейском характере греческого заговора.

Александр, напуганный международными «тайными обществами», спровоцировавшими, по его мнению, Семеновскую историю, и только что согласившийся с необходимостью борьбы с европейскими революциями посредством «принудительных мер», принял предложенную Пестелем концепцию. Нельзя считать случайностью тот факт, что через пять дней после отправки этого донесения из Тульчина император написал Ипсиланти раздраженное письмо, где утверждал, что «подрывать устои Турецкой империи позорной и преступной акцией тайного общества» – «недостойно». «Россия, – писал император, – как она об этом заявляла и заявляет, имеет твердое намерение поддерживать постоянные отношения мира и дружбы» с Турцией. Сам греческий мятежник, который «дал увлечь себя революционным духом, распространившимся в Европе», терял русское подданство, увольнялся со службы и лишался всех боевых наград [Арш 1970, с. 308–312].

Турки разбили отряды бывшего российского генерал-майора. Сам Ипсиланти был вынужден бежать в Австрию, где его тут же арестовали и посадили в тюрьму. Большинство его сторонников были впоследствии казнены, а в Османской империи начался геноцид христианского населения.

Естественно, возникает вопрос о том, зачем Пестелю понадобилось представлять русско-греческое тайное общество отраслью всемирного революционного заговора. Ответ очевиден: если бы император Александр вступился за «дело греков», объявив войну Турции, он снова стал бы в глазах и России, и Европы царемосвободителем. Пестелю, готовившему русскую революцию, которой предстояло уничтожить самодержавие, это было не нужно.

Декабрист не мог не понимать, что если война в помощь революционной Греции все же начнется, то она сделает весьма призрачными надежды на революцию в России. Начав свою деятельность «по делам греков и турок» в чине подполковника Мариупольского гусарского полка, Пестель в марте 1820 г. был переведен тем же чином в Смоленский драгунский полк, потеряв при этом должность адъютанта главнокомандующего Витгенштейна. В случае начала военных действий против турок максимум, на что он мог рассчитывать, – это должность командира эскадрона в Смоленском полку. Адъютантские и штабные должности во 2‐й армии заняли бы другие офицеры, следовательно, надежда на армию как движущую силу переворота неминуемо рухнула бы.

Составляя донесение, подполковник спасал дело жизни – тайную организацию. При этом был решен и вопрос карьеры: в ноябре 1821 г. Пестель стал полковником и получил под команду Вятский пехотный полк.

Неизвестно, знал ли Пестель о переговорах Ипсиланти с Орловым. Однако после его донесения Орлову пришлось расстаться с мечтой быть спасителем греков и лидером русской революции. Но и Пестелю донесение обошлось дорого: укрепив его положение в армейском штабе, оно сильно «подмочило» репутацию организатора Южного общества.

Орлов занял по отношению к Пестелю непримиримую позицию. «Генерал Орлов со мною прекратил все сношения с 1821 года», – показывал Пестель на следствии [Пестель 1927, с. 81]. В армии и высшем свете пошли разговоры о том, что Пестель «предал Этерию – представя ее императору Александру отраслию карбонаризма» [Пушкин 1995, с. 28]. Среди офицеров же возникло «всеобщее недоверие» к Пестелю, его стали считать «шпионом графа Аракчеева» [Орлов, 2001, с. 161; Из бумаг 2012, с. 238].

Ситуация для руководителя южного заговора была тем плачевнее, что заставить Орлова и его круг замолчать у него не было никакой возможности. Пестелю оставалось только рассказывать своим единомышленникам, что генерал не может претендовать на место в постреволюционной российской администрации, поскольку он «слаб и не столь решителен, сколько человек должен быть, возведенный на сие место» [Поджио 1954, c. 77].