По политическим взглядам Пестель не был либералом в классическом смысле этого слова. Напротив, он был жестким государственником. Его взгляды на государственное устройство в полной мере отразились в «Русской Правде».

Свой проект Пестель писал пять лет. По мнению М. В. Нечкиной, первые строки самой ранней редакции этого документа появились в 1820 г. [Нечкина 1958, с. 27]. Впоследствии этот документ несколько раз переделывался. Оставляя в данном случае в стороне сложный вопрос о редакциях «Русской Правды», отмечу, что самая ранняя из них дошла до нас в кратком изложении на следствии Никиты Муравьева; кроме того, в распоряжении следствия оказалась и позднейшая рукопись Пестеля [Муравьев 1925, с. 299, 302–303; Пестель 1958, с. 113–212]. В широком смысле «Русская Правда» – это совокупность всех редакций, предшествовавших сочинений и вариантов. Название же своему проекту Пестель придумал только в 1824 г.

Важнейшая идея «Русской Правды» – идея всеобщего юридического равенства граждан перед законом: «Все люди в государстве имеют одинаковое право на все выгоды, государством доставляемые, и все имеют ровные обязанности нести все тягости, нераздельные с государственным устроением. Из сего явствует, что все люди в государстве должны непременно быть пред законом совершенно ровны и что всякое постановление, нарушающее сие равенство, есть нестерпимое зловластие, долженствущее непременно быть уничтоженным» [Пестель 1958, с. 152].

Согласно предположениям Пестеля, после победы российской революции уничтожалась не только русская монархия, но и сословное деление общества.

Однако для того, чтобы юридическое равенство было реальным, необходимо было, прежде всего, освободить и дать права гражданства крестьянам. По Пестелю, «право обладать другими людьми как собственностью своею, продавать, закладывать, дарить и наследовать людей наподобие вещей, употреблять их по своему произволу без предварительного с ними соглашения и единственно для своей прибыли, выгоды и прихоти есть дело постыдное» [Пестель 1958, с. 174].

Пестель прекрасно понимает, что для истинного освобождения крестьян одних «правильных» законов мало. Освобождение без земли окажется пустым звуком, приведет их к разорению. Между тем как «освобождение сие должно доставить лучшее положение противу теперешнего» [Пестель 1958, с. 174].

Отсюда напрямую вытекает аграрный проект «Русской Правды» – пожалуй, важнейший и сложнейший для ее автора. Этот проект хорошо известен историкам.

Пестель исходит из того, что земля «есть собственность всего рода человеческого», но не ставит под сомнение и важнейшее естественно право – право частной собственности, в том числе и на землю. Он планирует разделение всей пахотной земли на две части: «Одна половина получит наименование земли общественной, другая земли частной». Граждане, приписанные к определенной волости, имеют право получить свои наделы из общественной земли – «не в полную собственность, но для того, чтобы их обработывать и пользоваться их произрастениями». «Земли частные будут принадлежать казне или частным лицам, обладающим оными с полною свободою и право имеющим делать из оной, что им угодно». Подобная система предусматривала и конфискацию значительной части помещичьей земли [Пестель 1958, с. 183–184].

Идея всеобщего юридического равенства вполне воплотилась и в национальной программе «Русской Правды». Давно отмечено, что программа эта была крайне жесткой по отношению к населяющим Россию «инородцам»: предлагала «силою переселить во внутренность России» «буйные» кавказские народы, выселить два миллиона русских и польских евреев в Малую Азию, изгнать из России цыган, которые не пожелают принять христианство, истребить древние татарские обычаи многоженства и содержания гаремов.

В итоге подобных действий национальности, подобно сословиям, должны быть уничтожены, «все племена должны быть слиты в один народ». Все обитатели России должны стать русскими.

Дело здесь, конечно же, не в том, что Пестель не любил татар, евреев или цыган. Любое национальное своеобразие: культурное, религиозное или политическое, уничтожало принцип равных возможностей. И поэтому народам предоставлялся выбор: либо слиться с русскими, приняв их образ жизни и формы правления, либо испытать на себе много неприятностей – вплоть до выселения из страны. Все части России должны были связаны общностью русского языка, православной веры, законодательства и традиций [Пестель 1958, с. 143–144, 148, 149].

В историографии давно идут споры об источниках аграрного и национального проектов Пестеля, о том или тех философах или политиках, у которых южный лидер свои идеи заимствовал. Но вне зависимости от конкретных образцов, на которые автор «Русской Правды» ориентировался или от которых отталкивался, он прекрасно понимал, что ввести все эти преобразования мирно невозможно. Недовольных будет много: лишающиеся значительной части земли дворяне, почувствовавшие «вольность» крестьяне, не желающие ни становиться русскими, ни покидать Россию «инородцы». И дело вообще может кончиться «ужасами и междоусобиями», который не пойдут ни в какое сравнение даже с тем, что происходило во Франции в конце XVIII в.

Введение новых законов, по Пестелю, «не должно произвести волнений и беспорядков в государстве». Государство обязано «беспощадную строгость употреблять противу всяких нарушителей общего спокойствия» [Пестель 1958, с. 174].

Именно для того, чтобы предотвратить гражданскую войну, была нужна многолетняя диктатура Временного верховного правления. Опирающаяся на штыки и сильную полицию диктатура – самый действенный способ обеспечить «постепенность в ходе государственных преобразований». Так и только так Россия сможет избежать «ужаснейших бедствий» и не покориться вновь «самовластию и беззаконию» [Пестель 1958, с. 118].

Однако военная сила и полиция не единственное средство, с помощью которого южный лидер предполагал предотвратить развал страны. Немало думал Пестель и над идеологическим оформлением новой власти.

В. С. Парсамов, проанализировав содержание, язык и стиль «Русской Правды», справедливо соотнес ее с «архаистическим направлением в русской культуре того времени» [Парсамов 1984, с. 128]. Направлением, традиционно связываемым с литературной деятельностью Александра Шишкова – лидера «Беседы любителей русского слова».

«Архаизм Пестеля, – пишет Парсамов, – проявился во‐первых, в идее национального и религиозного (православного) единства народов, населяющих Россию, в стремлении к их русификации, понимаемой не только в языковом, но и в традиционном смысле как воскрешение древнерусских обычаев; во‐вторых, в замене иноязычных терминов словами со славянскими корнями; в третьих, в архаизированном языке и самом названии “Русской Правды”, актуализирующим в сознании читателей древнерусский правовой свод». Перенесение столицы в Нижний Новгород с переименованием его во Владимир, введение древнерусских образцов в форменную одежду – все это явления того же порядка.

Правда, обращение к «седой древности» в «Русской Правде» и связанных с нею документах характеризует не только и не столько собственные литературные или исторические пристрастия Пестеля. В его обширной служебной и личной переписке, в официальных бумагах, наконец, в показаниях на следствии следов «архаизма» нет. Вернее другое: таким образом Пестель вычерчивает контуры новой национальной идеологии. Героическое прошлое России, выраженное в преклонении перед ее историей и языком, способно было стать большой объединяющей силой. И от наличия в стране такой идеологии напрямую зависел и успех реформ.

Вообще же и диктатура, и сильная государственная идеология должны были, по Пестелю, добиться от всех граждан новой России «единородства, единообразия и единомыслия» [Парсамов 1984, с. 128, 129, 255].

Многие современные историки видят в Пестеле прежде всего убежденного сторонника «антидемократических» форм правления, а в государстве, которое он замышлял, угадывают «тоталитарную сущность» [Рудницкая 1994, с. 108].

Это мнение не вполне справедливо, как несправедливо и утверждение, что только ради воплощения в жизнь идеи диктатуры южный лидер и замышлял военный переворот. Пестель понимал, конечно, что диктатура, основанная на подавлении всякого инакомыслия, сама по себе не может предоставить людям всеобщее равенство. Согласно его представлениям, после того как будут проведены основные реформы и уйдет опасность гражданской войны, в России должно наступить царство демократии. Единовластию диктаторов придет конец, будет принята конституция и избран двухпалатный парламент.

Его нижняя палата («Народное Вече») будет избираться на 5 лет на основе всеобщего и равного избирательного права; при этом каждый год должна происходить ротация пятой части палаты. Палата будет осуществлять законодательную власть: она «объявляет войну и заключает мир», принимает законы. Главные же из этих законов, касающиеся конституционных основ жизни страны, выносятся на референдум – «на суждение всей России предлагаются».

Верхняя палата («Верховный Собор») должна состоять из 120 членов, которые «назначаются на всю жизнь» и именуются «боярами». Кандидатов в число «бояр» предлагают губернии, а «народное вече» утверждает их. В руках «Верховного Собора» сосредотачивается «власть блюстительная». В частности, он должен следить за тем, чтобы принимаемые нижней палатой законы строго соответствовали конституции.

Исполнительная власть принадлежит «Державной Думе», состоящей из пяти человек, «народом выбранных». Для того чтобы среди этой пятерки не появился новый диктатор, предлагается опять же ежегодная ротация. «Державная Дума… ведет войну и производит переговоры, но не объявляет войны и не заключает мира, все министерства и все вообще правительствующие места состоят под ведомством и началом Державной Думы» [Пестель 1958, с. 214, 215].

Собственно, тогда, когда эти органы будут сформированы и заработают, в стране и наступит всеобщее равенство.

«Русская Правда» была документом стратегической важности: с ее помощью должно было осуществлять свою власть Временное верховное правление. Естественно поэтому, что она хотя бы в общих чертах должна была быть готова к началу революции, и более того, сама была составляющей частью плана этой революции. «Не дать никому рассуждать о содержании будущих основных законов государства, иметь их заранее, вполне законченными, готовыми опубликовать их немедленно после свержения старой власти – таков был план», – справедливо утверждает Нечкина [Нечкина 1931, с. 31].

Однако у «Русской Правды» была и еще одна, так сказать, тактическая функция – она должна была обеспечить организационное единство тайного общества. Пестель просил своих товарищей вносить изменения в текст, представлял свой проект на совещаниях руководителей тайного общества, в 1823 г. добился формального голосования за него. Те, кто обсуждал «Русскую Правду», чей почерк остался на ее страницах, не могли уже отговориться незнанием о существовании этого документа. И перед лицом власти они становились государственными преступниками. У них оставался единственный выход – содействовать скорейшему осуществлению революции и воплощению «Русской Правды» в жизнь.

Однако документ этот не достиг ни своей стратегической, ни тактической цели. Военной революции декабристов не суждено было победить – и Временное верховное правление осталось только на бумаге. Организационного единства тайного общества Пестелю тоже не удалось добиться.