Общеизвестно, что на большинстве этапов существования заговора у декабристов был лидер – Павел Пестель, сын генералгубернатора Сибири, выпускник Пажеского корпуса, герой Бородина, автор «Русской Правды» – своеобразного кодекса законов, которые следовало принять после победы революции. Блестящую характеристику Пестелю дал в мемуарах правитель дел Следственной комиссии по делу о «злоумышленных тайных обществах» Александр Боровков: «Пестель, глава Южного общества, умный, хитрый, просвещенный, жестокий, настойчивый, предприимчивый. Он беспрестанно и ревностно действовал в видах общества; он управлял самовластно не только южною думою, но имел решительное влияние и на северную. Он безусловно господствовал над своими членами, обворожил их обширными, разносторонними познаниями и увлекал силою слова к преступным его намерениям» [Боровков 1898, с. 337].

Многие современники, общавшиеся с Пестелем и оставившие об этом общении свидетельства, отдавали, подобно Боровкову, должное его незаурядному уму.

Об «уме пестелевом», его «необыкновенных способностях» поведал на следствии Бестужев-Рюмин [Бестужев-Рюмин 1950, с. 77, 68]. О свойственных Пестелю «уме и даре убеждения» рассказал в мемуарах хорошо знавший его Николай Басаргин, в 1820‐х годах – член Южного общества и адъютант генерала Киселева [Басаргин 1988, с. 62]. «Человеком замечательного ума, образования» считал Пестеля его близкий друг Сергей Волконский [Волконский 1991, с. 364]. Сослуживец Пестеля, заговорщик Николай Лорер вспоминал о своем лидере как об «умном» и «оригинальном» человеке с «большими способностями» [Лорер 1984, c. 63, 69]. «Он обольстил меня своим умом», – утверждал в показаниях другой заговорщик, отставной подполковник Александр Поджио [Поджио 1954, с. 51].

«Особенно отличался он высоким лбом и длинными передними зубами. Умен и зубаст!» – таким запомнил руководителя заговора журналист Николай Греч [Греч 1886, с. 364]. О том, что Пестель «действительно имеет много способностей ума», сообщал в частном письме и сам генерал Киселев, начальник штаба 2‐й армии [Сборник 1891, с. 45].

«Пестеля нельзя ставить наряду с остальными членами общества; об нем все говорят как о гениальном человеке» [Якушкин 1981, с. 142], – утверждал Евгений Якушкин, сын декабриста, на основании рассказов заговорщиков.

Один из немногих, отказавших Пестелю в уме, был цесаревич Константин Павлович. В июне 1826 г. он писал брату-императору из Варшавы: «“Русская Правда” Пестеля – настоящее шутовство… если бы дело не было так серьезно. Я предполагал в нем более здравого смысла и ума, но он выказал себя только безумцем и обнаружил какой‐то хаос крикливых, плохо понятых и плохо переваренных мыслей» [Междуцарствие 1926, c. 196].

Однако такой отзыв – следствие недоразумения: Константин, конечно, «Русской Правды» не читал. Привезенная с Украины, за весь период следствия и суда она не покидала столицу, а цесаревич жил в Варшаве. Ознакомился он с «шутовским» сочинением, вероятно, по краткому и неточному конспекту, составленному тем же Боровковым. Конспект этот имеется в распоряжении историков; он действительно обнаруживает «хаос мыслей» [Киянская 2010, с. 54–55].

Осенью 1826 г. года цесаревич, согласно мемуарам, тоже заговорил об «уме» погибшего к тому времени заговорщика [Смирнова 1895, с. 51–52].

Но, признавая незаурядные способности Пестеля, в оценке его системы ценностей современники разошлись. Многие из них писали об аморализме и макиавеллизме руководителя заговора. «На средства он не был разборчив», – констатировал Евгений Якушкин [Якушкин 1981, с. 143].

Князь Сергей Трубецкой был уверен, что «образ действий Пестеля возбуждал не любовь к Отечеству, но страсти, с нею не совместимые» [Трубецкой 1983, с. 229]. Генерал Киселев отмечал, что «душа и правила» Пестеля «черны, как грязь» [Сборник 1891, с. 45]. «Нам казалось, – вспоминал Басаргин, – что он скорее искал сеидов, нежели товарищей. Ему же, вероятно, представлялось, что мы стараемся уклоняться от него и не доверяем чистоте его намерений» [Басаргин 1988, с. 62].

«Какова была его цель? – задавался вопросом Греч. – Сколько я могу судить, личная, своекорыстная. Он хотел произвесть суматоху и, пользуясь ею, завладеть верховною властию в замышляемой сумасбродами республике… Достигнув верховной власти, Пестель… сделался бы жесточайшим деспотом» [Греч 1886, с. 364–365]. «Если бы он успел достигнуть своей цели, то, по всей вероятности, не усумнился бы пожертвовать соумышленниками, которые могли бы затемнять его», – отмечал Боровков [Боровков 1898, с. 337].

От многих других членов тайных обществ Пестеля отличала откровенность. Вынужденный много лет вести двойную жизнь, единомышленникам он договаривал главные свои идеи до конца. Идеи же эти – цареубийство, уничтожение императорской семьи, необходимость военной революции и установления диктатуры после победы – казались «нравственным» членам тайных обществ совершенно аморальными. Он хотел, чтобы тайная организация строилась на безусловной дисциплине, подчинении рядовых участников воле руководителей, и прежде всего воле собственной. Ему не без оснований казалось, что победить можно только так. Но многие другие заговорщики полагали, что тайное общество должно строиться на демократических принципах; Пестель же им казался узурпатором.