Генерал Михайловский-Данилевский, лично знавший Бестужева-Рюмина, вспоминал, что его «принимали все, а особенно прекрасный пол, как веселого собеседника, над котором можно было забавляться». «Шутом» его считали и в киевском доме генерала Раевского. Мемуарист подчеркивал, что общение с Бестужевым нельзя ставить в вину генералу, «потому что в губерниях, особенно малороссийских, нельзя быть насчет общества столько разборчивым, как в столицах; скука заставляет иногда прибегать к людям, [от] которых бы мы в больших городах бегали» [Михайловский-Данилевский 1890, с. 497–498]. В данном случае Михайловский-Данилевский говорил правду: странный молодой человек забавлял и скучающих в провинции сыновей генерала Раевского и, по всей видимости, самого главу семейства.
Забавным он показался и Сергею Муравьеву-Апостолу. Его общение с Бестужевым началось с традиционных насмешек над «шутом». «В Киеве Раевские, сыновья генерала, и Сергей Муравьев часто поднимали его на смех. Матвей Муравьев однажды стал упрекать брата своего за его поведение с Бестужевым, доказывая ему, что дурачить Бестужева вместе с Раевскими непристойно», – вспоминал Иван Якушкин [Якушкин 2007, с. 55].
Евгений Якушкин, сын декабриста, со слов отца рассказал эту историю подробнее: «Бестужев был пустой малый и весьма недалекий человек, все товарищи постоянно над ним смеялись, – Сергей Муравьев больше других. “Я не узнаю тебя, брат, – сказал ему однажды Матвей Иванович Муравьев, – позволяя такие насмешки над Бестужевым, ты уничижаешь себя, и чем виноват он, что родился дураком?” После этих слов брата Сергей Муравьев стал совершенно иначе общаться с Бестужевым, он стал заискивать его дружбы и всячески старался загладить свое прежнее обращение с ним. Бестужев к нему привязался, и он также потом очень полюбил Бестужева» [Якушкин 1981, с. 144].
История эта подтверждается «Рассказами о декабристах, записанными неизвестным лицом», автором которых исследователи считают Матвея [Рассказы 2004, с. 167].
В письмах Сергея Муравьева Бестужев-Рюмин поначалу действительно упоминался с ироний. В июле 1821 г. Сергей иронически рекомендовал отцу «оригинала» и «фанатичного доктринера» «по имени Бестужев-Рюмин». Бестужев, по словам Сергея, «проникся» к нему «пылкой страстью» и собирался посетить Хомутец. А в ноябре сообщал из Фастова, что «с неделю назад» его «уединенный уголок» «украсился посещением многостранствующего Бестужева», который привез ему «письмо от Раевского с приглашением в Киев». Сергей рассказывал отцу, что за свои «путешествия» Бестужев-Рюмин «заплатил дорого». Корпусный командир генерал Рот «разведал» об отлучке Бестужева, «вытребовал его в Житомир, продержал сутки под арестом и отправил в полк с бумагой, в коей приказано не выпускать его за пределы полка, но он все тот же, не унывает, он даже открыл мне намерение проситься в Петербург» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 126–127, 152].
Но, познакомившись с Бестужевым-Рюминым ближе, Муравьев быстро изменил мнение о «дураке». Поначалу Бестужев оказался полезен лично батальонному командиру черниговцев: среди странностей нового друга было нежелание долго находиться на одном месте, стремление «многостранствовать». Занятый делами батальона, подполковник поручал ему поездки по своим частным делам: Бестужев ездил и к Ивану Матвеевичу в Хомутец, и в Бакумовку – к Хрущевым, и в Обуховку к Капнистам.
Однако, разглядев Бестужева-Рюмина поближе, за странностями молодого человека Сергей Муравьев-Апостол увидел «благородный характер». «Бестужев много выигрывает при ближайшем знакомстве… и я не ошибся, любезный папенька, когда говорил вам о его развитии», – писал он отцу в январе 1823 г. [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 246, 213]. Быстрый ум Бестужева-Рюмина, его умение развиваться, приобретать «скороспелую опытность», его наблюдательность [Муравьев-Апостол 1938, с. 226; Модзалевский 1926а, с. 226] поразили воображение Муравьева-Апостола:
те мысли, для приятия которых ему самому требовались месяцы интеллектуальных усилий, Бестужев усваивал буквально за несколько дней.
Друга Сергей быстро отнес к числу «высших», избранных. Об этом он – не углубляясь в теорию и не называя имен – рассказал в сентябре 1824 г. Савве Мартынову. По мнению подполковника, «есть ошибки, которые в молодом человеке являются предзнаменованием будущего его превосходства». Однако «общество» «инстинктивно… делается покровителем посредственности», а талантливый молодой человек становится объектом «остервенелых» нападок «при первом его ложном шаге». Для того чтобы такой человек не впал «в апатию» и не перестал верить в себя, необходимо присутствие «снисходительного друга», который «поддержит и направит» его. Сергей Муравьев-Апостол писал Мартынову, что «часто беседовал об этом предмете с Бестужевым, который также имеет некоторое право говорить о нем» [Муравьев-Апостол 1938, с. 226].
Отвечая на вопрос следствия об обстоятельствах, сблизивших его «с подполковником Сергеем Муравьевым-Апостолом», Бестужев-Рюмин писал: «Муравьев мне показал участие, и мы подружились. Услуги, кои он мне в разные времена оказал, сделали нашу связь теснее» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 50, 57]. Конечно, показания эти расплывчаты, про «услуги» на следствии БестужевРюмин предпочитал не распространяться. Однако он сказал главное: Сергей Муравьев-Апостол был, по-видимому, первым человеком, который «показал участие» сосланному на юг прапорщику. Отвечая на дружеские чувства юного офицера, Муравьев и сам «страстно» полюбил его [Муравьев-Апостол 2008а, с. 227].
О дружбе Сергея Муравьева-Апостола с Бестужевым знали все, кто общался с друзьями и по службе, и в частной жизни. Отца Сергей благодарил за присылку книг для Бестужева, писал о большой «привязанности», которую испытывает Бестужев к Ивану Матвеевичу, а Хрущеву сообщал, что Бестужев благодарен ему «за знаки дружбы», которые тот демонстрирует [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 219; Письма 1926, с. 130–131].
Мартынову Сергей Муравьев-Апостол писал, что «лагерь при Белой Церкви», в котором летом 1824 г. проходили армейские маневры, «соединил» его с Бестужевым, с которым он был «неразлучен в течение всего времени, как продолжалась лагерная жизнь». А командиру полтавцев Тизенгаузену Муравьев сообщал, что его хорошее отношение к подпоручику он расценивает «как личное одолжение» [Муравьев-Апостол 1938, с. 225; Тизенгаузен 1954, с. 246].
Бибиковым Сергей объяснял, что «единственными приятными минутами» среди скучной лагерной армейской жизни он «обязан Бестужеву», что он «счастлив» этой дружбой и что «нельзя иметь лучшего сердца и ума при полном отсутствии суетности и почти без сознания своих достоинств». Сергею импонировало, что его друг «очень похож» на брата Матвея, «который тоже не знает, как в нем много хорошего». «Мы с ним часто говорим про вас, любезные друзья, и он вас знает заочно; я уверен, что в первый же раз, как мы будем вместе и я вас познакомлю, он вам представится старым другом», – уверял подполковник родственников [Муравьев-Апостол 1887а, с. 319].
«Прокручивая снова и снова в мыслях все те неприятности, что пронизывали мою с ним (Бестужевым-Рюминым – О. К.) связь… я обнаруживаю вмешательство Провидения, проведшего нас сквозь все злоключения, которые были вызваны такой ненавистью и столькими мелочными страстями, к итогу, что превосходит наши ожидания», – утверждал подполковник в письме к Матвею [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 470. Л. 5].
Самому же Бестужеву, за полмесяца до начала восстания Черниговского полка надолго уехавшему из Василькова в полк, Сергей Муравьев-Апостол отправил послание следующего содержания: «Есть что‐то безнадежное в вашем молчании, любезный друг, завтра будет две недели, как вы уехали, и ни одного слова от вас… Что случилось с вами? Как ваша забота, ваша мечта, ваше здоровье, ваши мысли? Я беспокоюсь, когда думаю обо всем этом. Неужели нет никакой возможности для вас вернуться? Ваши письма доходят до нас так медленно… Боже мой! Когда же придет час, когда я обниму вас так крепко, как люблю» [Тизенгаузен 1954, с. 247–248].
В апреле 1826 г., когда следствие по делу о «злоумышленных тайных обществах» подходило к концу, Сергей Муравьев-Апостол почувствовал, что следователи подозревают его в желании переложить на Бестужева ответственность за совершенные совместно поступки. Муравьев такого рода подозрения решительно отверг, заявив: «связь» его с Бестужевым-Рюминым «слишком коротка, чтобы и покушение… на сей счет могло казаться даже правдоподобным» [Муравьев-Апостол 1927, с. 357–358].