Изменив своей юношеской мечте стать дипломатом, пойдя в военную службу, Бестужев-Рюмин сделал большую ошибку. Гвардейский Кавалергардский полк, в котором он оказался, имел славные традиции: и придворные, и боевые. Шефом полка на момент поступления туда Бестужева-Рюмина был генерал от кавалерии Федор Уваров – знаменитый герой войн с Наполеоном, доверенное лицо императора Александра I, сопровождавший его на конгрессах Священного Союза. С 1803 г. кавалергардами командовал генерал-лейтенант Николай Депрерадович – как и Уваров, близкий к императору военный. Депрерадовича в гвардии любили, поскольку, по словам Сергея Волконского, служившего в кавалергардах в начале XIX в., он разделял принцип «в служебном отношении строгая субординация, но вне оной все равны» – и после исполнения служебных обязанностей участвовал в офицерских увеселениях. Нравы в полку были либеральными, офицеры вне службы чувствовали себя «свободными людьми», а император через Уварова передавал Депрерадовичу, что тот «составил ему не корпус офицеров, но корпус вольнодумцев» [Волконский 1991, с. 137–138, 176].
Но Волконский служил в кавалергардах задолго до того, как в полк попал Бестужев-Рюмин. Депрерадович с 1810 г. совмещал должность командира кавалергардов с командованием 1 кирасирской дивизией, в которую входил и его полк. Он по-прежнему интересовался полковыми делами, но текущее руководство кавалергардами с 1814 г. осуществлял временный командующий – генерал-майор Владимир Каблуков.
В 1818–1820 гг. вместе с Бестужевым в списках кавалергардов значились несколько человек, впоследствии оказавшихся замешанными в антиправительственный заговор: ротмистры Артамон Муравьев и Александр Кологривов, штабс-ротмистры Василий Ивашев и Иван Поливанов, поручики Захар Чернышев и Лев Витгенштейн, юнкеры Иван Анненков (ставший в конце 1819 г. корнетом), Александр Горожанский, Дмитрий Арцибашев и Петр Свиньин. Кроме того, в полку числился ротмистр Павел Пестель, чин кавалергардского ротмистра имел и его младший брат Владимир Пестель.
Но ни о каком вольнодумстве в полку в конце 1810‐х годов речи идти не могло: служба была тяжелой, не оставлявшей времени на политические собрания, разговоры, учебу и раздумья. Соответственно, среди участников первых политических тайных организаций кавалергарды были редкостью, а Павел Пестель непосредственно в полку не служил, был адъютантом при главнокомандующем 2‐й армией генерале Витгенштейне. Ячейка тайного общества возникла в среде кавалергардов позже, в 1824 г., когда Каблуков уже ушел с поста командующего полком.
Каблуков не был самодуром: судя по хранящимся в РГВИА полковым приказам, с подчиненными он был весьма корректен и действовал в рамках закона. Но он был ревностным службистом: парады, смотры и учения и всему полку в целом, и отдельным его дивизионам и эскадронам устраивали и император, и командовавший гвардейским корпусом генерал-лейтенант Илларион Васильчиков, и Депрерадович, и – прежде всего – сам Каблуков. Практически ни одного приказа по полку не обходилось без пунктов об организации смотров и учений.
Эскадроном, в который попал Бестужев-Рюмин, командовал полковник Николай Беклешов, а с февраля 1819 г. – ротмистр, вскоре произведенный в полковники, Сергей Шереметев [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 1. Д. 33. Л. 101, 111 и др.; Д. 34. Л. 72об.]. Конечно, этот эскадрон не избегнул общей участи: полковые и эскадронные учения проходили почти ежедневно [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 1. Д. 33. Л. 114об., 121об., 156, 163, 102, 111об.]. Особенно тяжело было юнкерам и эстандарт-юнкерам, для них кроме общих существовали и специальные учения. В октябре 1818 г. появилось предписание Каблукова: «Полковому берейтору Эймбке обучать в верховой езде всех юнкеров по четвергам, субботам и понедельникам в 3 часа пополудни» [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 1. Д. 33. Л. 71, 111об.].
Отдельное внимание уделялось фехтованию – поскольку умения фехтовать от нижних чинов кавалерии требовал лично император Александр I. Согласно императорскому распоряжению, все нижние чины, в том числе и юнкеры, были обязаны по вторникам и воскресеньям ходить в фехтовальный зал. Кроме того, от юнкеров и эстандарт-юнкеров требовали каждый месяц отчислять из жалованья 5 рублей «для выдачи награждения» отличившимся в фехтовании нижним чинам [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 1. Д. 33. Л. 53].
Еще в конце XVIII в. в Россию приехал француз-фехтовальщик Алекс Вальвиль, предложивший свои услуги российским императорам. Вальвиль преподавал фехтование в Царскосельском лицее – и среди его учеников был, например, Александр Пушкин. Кроме того, французу было поручено заниматься обучением учителей фехтования в кавалерии, а гвардейских кавалеристов учить самому. В 1817 г. популярность Вальвиля возросла: он опубликовал книгу «Рассуждение о искусстве владеть шпагою». Книга вышла на двух языках: русском и французском и была посвящена Александру I.
Приказ по Кавалергардскому полку от 23 марта 1819 г. гласил: «Г-н командующий Гвардейским корпусом, желая дать лучшие способы фиктовальному учителю Вальвилю для успешнейшего утверждения в правилах фиктовального искусства обучающихся нижних чинов, приказал, чтобы люди сии в те дни, когда они должны принимать уроки в оном искусстве, не были отвлекаемы другими занятиями по службе, и вообще обратить особенное внимание на то, чтобы они постоянно упражняемы были в сем полезном искусстве», «от полка подтверждается, чтобы обучающихся нижних чинов фиктовальной науке, равно эстандартюнкеров и юнкеров в те дни, когда бывает фиктовальный учитель Вальвиль, в должность по службе не употреблять, а всех без изъятия посылать непременно в фиктовальную залу в назначенное время, в противном случае неисполнения сего остаются на совершенной ответственности г. г. эскадронных командиров».
Успехи учеников Вальвиля оценивал сам император. Например, 23 декабря 1819 г. Александр лично производил «испытание фектмейстерского искусства» кавалергардов в фехтовальном зале; «испытуемым» предписывалось быть «в новых колетах в наилучшей чистоте и опрятности» [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 1. Д. 34. Л. 125–125об.; Д. 35. Л. 108–108об.].
Каблуков не был злопамятен: мог простить проштрафившихся подчиненных – если они не были злостными нарушителями порядка службы. Но командующий внимательно следил за тем, чтобы и офицеры, и нижние чины четко исполняли свои обязанности. Полковые приказы наполнены разного рода замечаниями в их адрес, описаниями наложенных на них взысканий.
Ни «книги военные», ни тем более произведения «известных публицистов» Бестужеву-Рюмину в Кавалергардском полку не понадобились: каждый понедельник, четверг и субботу во второй половине дня он занимался верховой ездой, по вторникам и воскресеньям – целыми днями – упражнялся в фехтовании, а в остальное время участвовал в эскадронных и полковых учениях, смотрах и парадах.
Однако его имя в списках подвергшихся взысканиям юнкеров и офицеров до весны 1819 г. найти не удалось – следовательно, в первые месяцы службы он очень старался стать таким, как все, усердно занимался всем тем, что требовалось от юнкера. В апреле 1819 г. его, за «за усердную службу», произвели в эстандартюнкеры, старшие унтер-офицеры, – а значит, момент производства в офицеры значительно приблизился [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 4. Д. 202. Л. 3]. В чине юнкера он прослужил 10 месяцев – и это был вполне нормальный для такого рода выслуги срок.
Но, судя по полковым документам, после этого производства в его карьере начались сбои. В мае 1819 г. выяснилось, что Бестужев-Рюмин, как и несколько других эстандарт-юнкеров, не пожелал сдавать по 5 рублей для отличившихся в «фиктовальной науке». Приказом от 13 мая 1819 г. эстандарт-юнкерам, в том числе и Бестужеву, предписывалось «непременно завтрашнего числа доставить правящему должность полкового адъютанта г-ну штабс-ротмистру Ивашеву (Василию Ивашеву – О. К.) за декабрь 818 года и сего года за генварь, февраль, март, апрель и май месяцы за каждый по пяти рублей, а всего каждому по 30 рублей, которые завтрашнего числа должны быть отправлены в штаб Гвардейского корпуса». 12 ноября – после очередного полкового смотра – в приказе было объявлено: «По приказанию бригадного командира господина генерал-майора и кавалера Каблукова эстандарт-юнкеры Бестужев-Рюмин и Анненков наряжаются не в очередь дежурными при эскадроне первый за незнание своего дела на три раза, а последний за то, что у него была каска невычищена – на один раз» [РГВИА. Ф. 3545. Оп.1. Д. 34. Л. 192; Д. 35. Л. 53; Мачульский 1975, c. 354].
Все кавалергардские юнкеры и эстандарт-юнкеры знали, что производство «в офицеры делается по экзамену г-на корпусного командира», генерала Васильчикова; Васильчиков экзаменовал претендентов в офицеры «как по знанию правил фронта и верховой езды, так равно и в фиктовальном искусстве» [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 1. Д. 33. Л. 71; Д. 34. Л. 125–125об.].
Один из таких экзаменов состоялся 19 ноября 1819 г.: на нем должна была решиться судьба Бестужева-Рюмина, еще троих эстандарт-юнкеров и одного юнкера. В отданном накануне приказе по полку объявлялось: «Завтрашнего числа к 10 ½ часам утра эстандарт-юнкерам Демидову, Токареву, Бестужеву-Рюмину, Анненкову и юнкеру Пашкову быть готовым в полковом манеже конным во всей амуниции и с полными вьюками, и в касках к смотру командующего Гвардейским корпусом» [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 1. Д. 35. Л. 60–60об.].
О том, чем закончился этот экзамен, можно судить по дальнейшей карьере упомянутых в нем лиц. Александр Демидов и Алексей Токарев получили первые офицерские чины корнетов 29 ноября, Иван Анненков, несмотря на «невычищенную каску», стал корнетом 21 декабря. Михаила Пашкова же 26 ноября произвели в эстандарт-юнкеры, а 30 декабря – в корнеты. И только эстандарт-юнкер Бестужев-Рюмин остался в прежнем чине.
И если Демидов поступил на службу в 1817 г., 14 лет от роду, а Токарев – в апреле 1818, на два месяца раньше БестужеваРюмина, то Анненков и Пашков появились в полку в августе 1819 г., спустя год после него. При этом Анненков в юнкерском чине прослужил 2,5 месяца, а в эстандарт-юнкерах – около полутора месяцев, Пашков же, соответственно, – 3 и 1 месяц [Сборник биографий 1906 С. 345, 346, 347; Анненков 1976, с. 356]. БестужевРюмин же в юнкерах пробыл 10 месяцев и к моменту экзамена уже 7 месяцев служил в эстандарт-юнкерах.
Срок производства эстандарт-юнкеров в офицеры строго не регламентировался, к тому же Анненков несколько лет проучился в Московском университете, и это давало некоторые льготы при производстве. Однако юнкер Пашков – по военной логике – явно не должен был производиться в офицеры раньше эстандарт-юнкера Бестужева-Рюмина. Налицо была явная, обидная несправедливость.
Что конкретно случилось на экзамене – неясно. Племянник декабриста, Константин Бестужев-Рюмин, утверждал, что «посадкою» кавалергарда оказался недоволен Депрерадович, при этом именно Депрерадович просил перевести эстандарт-юнкера в другой полк [Бестужев-Рюмин 192, c. 208]. Но злополучный экзамен проводил не Депрерадович, а Васильчиков, а перевод в Семеновский полк последовал лишь спустя 4 месяца, в марте 1820 г.
С другой стороны, из частной переписки, перлюстрированной на почте в конце 1820 г., известно, что Бестужев-Рюмин, высланный на юг после Семеновской истории, чувствовал, «что некоторым образом сам виноват; ибо если лучше себя вел в кавалергардах, то не имел бы надобности переходить в Семеновский полк» [Штрайх 1926, c. 95]. Вполне возможно, что провал на экзамене вызвал у эстандарт-юнкера нервный срыв, не исключено, что он позволил себе какой‐либо демарш, не согласившись с мнением Васильчикова о себе. «Незнание своего дела» вполне могло в таком случае обернуться переводом из гвардии в армию и даже разжалованием в рядовые.
Но этого не произошло: 11 марта 1820 г. предписание о «причислении» Бестужева «в списочное состояние» лейб-гвардии Семеновского полка подписал великий князь Михаил Павлович, командир 1‐й бригады 1‐й гвардейской пехотной дивизии; в состав бригады входили семеновцы и преображенцы. Официальной причиной перевода была «слабость груди», мешавшая эстандартюнкеру продолжать службу в кавалерии [РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1552. Л. 73; Ф. 3545. Оп. 4. Д. 202. Л. 6; Мачульский 1975, c. 354].
Таким образом Бестужев-Рюмин стал подпрапорщиком, унтер-офицером Семеновского полка.
На этом документе стоит помета «в 1‐ю роту»: новый подпрапорщик был распределен в 1‐ю фузилерную роту [5], которой командовал его родственник, штабс-капитан князь Иван Щербатов. Рота входила в 1‐й батальон полка.
Но в роте Щербатова Бестужев-Рюмин прослужил совсем недолго, по-видимому, всего несколько дней. В полку его назначили знаменосцем 1‐го батальона – и в этом качестве его запомнили сослуживцы: Сергей Муравьев-Апостол и солдат-семеновец Федор Анойченко, впоследствии тоже оказавшийся замешанным в антиправительственном заговоре [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 126; Восстание Черниговского полка 1929, с. 226; Мачульский 1975, с. 356].
Очевидно, судьба Бестужева решилась на следующий день после зачисления в полк: великий князь Михаил провел весьма необычный для гвардии смотр «всех знаменных унтер-офицеров» бригады в присутствии их ротных и батальонных командиров [РГВИА. Ф. 2584. Оп 1. Д. 1552. Л. 77–77об.].
Очевидно, именно в результате этого смотра Бестужев-Рюмин и был назначен в знаменную группу: до конца 1820 г. ни полковое, ни бригадное, ни дивизионное начальство знаменосцами не интересовалось, по крайней мере, об этом не осталось свидетельств в полковых документах. В любом случае ни перевод, ни новое назначение бывшего эстандарт-юнкера не могли состояться без участия бригадного командира.
На следствии 1826 г., отвечая на вопрос, планировали ли участники тайного общества «покуситься на жизнь» великого князя Михаила, Бестужев-Рюмин отвечал, что таких планов не было – а если бы возникли, то он бы на эти планы «никогда не согласился», будучи лично обязан великому князю. «Человек, не умеющий чувствовать благодарности, не способен ни на что благородное», – резюмировал Бестужев [Бестужев-Рюмин 1950, c. 52, 62]. Есть сведения и о том, что в конце 1825 г., уже после смерти Александра I, он воспротивился идее «остановить… великого князя Михаила Павловича во время… проезда его из Варшавы в Таганрог» [Корнилович 1969, с. 327–328].
Знаменная группа, согласно военным узаконениям, принадлежала к пятому взводу батальона. Нумерация взводов в батальоне была сквозной, а в каждой роте состояло по два взвода: первый и второй – в 1‐й гренадерской роте, третий и четвертый – в 1‐й фузилерной, а пятый, знаменный, и шестой – во 2‐й фузилерной роте, которой командовал штабс-капитан Иван Левенберг. Таким образом, из роты Щербатова Бестужев-Рюмин был либо переведен в роту Левенберга, либо прикомандирован к ней.
Согласно изданному в 1816 г. «Воинскому уставу о пехотной службе», в состав знаменной группы входили «один подпрапорщик и пять унтер-офицеров», при этом знамя доверяли нести именно подпрапорщику. Обязанности Бестужева, таким образом, были ответственными и почетными: он лично выносил батальонное Георгиевское знамя с надписью «За оказанные подвиги в сражении 17 августа 1813 года при Кульме» – сакральный символ части. Кроме того, при движении батальона знаменная группа задавала направление движения и его темп всем взводам [Дирин 1888, с. 424; Воинский устав 1816, c. 5, 6, 226–228].
Согласно не потерявшему значения к концу 1810‐х годов петровскому «Уставу воинскому о должности генералов-фельдмаршалов и всего генералитета и прочих чинов, которые при войске надлежит быть», на поле боя знаменосец не имел права «знамя свое оставляти под смертною казнию». Ему надлежало «оное в левой руке держати, а правою рукою оборонятися даже до смерти, не оставляя оного» [Устав 1814, с. 145].
Однако войны не предвиделось, и, по-видимому, служить на новом месте Бестужеву-Рюмину нравилось. Естественно, он по-прежнему должен был участвовать в разнообразных учениях и парадах. Но от семеновских подпрапорщиков не требовали изнуряющих каждодневных тренировок в верховой езде и фехтовании, у них было гораздо больше свободного времени, чем у кавалергардских юнкеров и эстандарт-юнкеров. У Бестужева было хорошее настроение: солдат Анойченко запомнил его часто ходившим «под знаменами», молодым, любившим «шутить с солдатами» [Восстание Черниговского полка 1929, c. 226].
Естественно, что служба в семеновцах была гораздо легче, чем в кавалергардах.
Однако только‐только начавшую налаживаться карьеру прервала Семеновская история. К знаменной группе 1‐го батальона ни полковник Шварц, ни сформированная после «истории» следственная комиссия, по-видимому, претензий не имели: по крайней мере, фамилию Бестужева-Рюмина в документах следствия обнаружить не удалось. Но вряд ли в конфликте Шварца с нижними чинами он принимал сторону полкового командира. «Пылкость его характера не допускала середины», «при известии о каком‐либо дурном поступке, особенно когда дело шло об угнетении сильным слабого, он возмущался до неистовства», – вспоминал Николай Басаргин [Басаргин 1988, с. 95]. Кроме того, согласно петровскому «Уставу», в обязанности знаменосца входило «великую любовь к солдатам иметь, и егда они в наказание впадут, тогда ему об них бить челом вольно» [Устав 1814, с. 145].
Бестужева постигла общая участь семеновцев: он был переведен в армию. Переведенные офицеры сохранили гвардейское преимущество в два чина, однако подпрапорщики, нижние чины, такого преимущества были лишены. Генерал Васильчиков, командовавший Гвардейским корпусом, просил императора произвести семеновских подпрапорщиков в офицеры – и уже офицерами распределить по пехотным полкам. Но Александр I не дал на это согласия: по его мнению, подпрапорщики не заслуживали этой милости «по причине многих разговоров, которые они себе позволяют». Кроме того, император «не хотел дать им офицерского чина в то время, когда они оставляли полк, единственно для того, чтобы не обидеть тех, которые служат в других гвардейских полках и доныне продолжают службу в чине подпрапорщиков» – и предложил бывшим семеновцам дожидаться производства в тех полках, куда они были переведены [Бумаги 1875, с. 60, 70].
Первый офицерский чин, чин прапорщика, Бестужев-Рюмин получил, уже приехав на юг, в январе 1821 г., спустя два с половиной года после вступления в службу [Бестужев-Рюмин 1950, с. 28].
Об отношении знакомых к событиям конца 1820 г. в связи с судьбой Бестужева-Рюмина известно из перлюстрированной переписки. К примеру, один из друзей семьи, петербуржец, писал родственнику-москвичу: «Бестужева назначили в Полтавский пехотный полк, который стоит в Полтаве», почему и «жаль его, бедного. Также этот случай крайне огорчит Павла Николаевича и Катерину Васильевну, но что делать; по крайней мере, они должны утешиться тем, что это участь общая и наказание сие не лично им заслужено».
Сам же Бестужев-Рюмин, покидая столицу, сообщал родителям: «Сию минуту еду в Полтаву. Долго ли пробудем, неизвестно, есть надежда, что нас простят. Ради бога, не огорчайтесь, карьера может поправиться. В бытность мою в Петербурге не успел заслужить прежние вины, но новых не делал и впредь все возможное старание употреблю сделаться достойным вашей любви. Прощайте. Бог даст, все переменится» [Штрайх 1926, с. 95].
«Перевод в армию пресек все мои надежды», – показывал бывший семеновец на следствии [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49]. О ситуации, в которой оказался он сам и его товарищи по несчастью – высланные из столицы подпрапорщики, после перевода ставшие прапорщиками, – он откровенно рассказал родственнику, Петру Чаадаеву, в феврале 1821 г. И в кавалергардах, и тем более в семеновцах, при Шварце, Бестужев видел много жестокостей и несправедливостей, однако по дороге на юг он, по его словам, «повидал много таких вещей, от которых волосы становились дыбом».
Но и прибыв к месту назначения, ничего отрадного прапорщик не узрел: «В Ромнах застаем мы командира корпуса (генерала Рота – О. К.); он принимает нас довольно хорошо, обещает помочь нам забыть свое несчастие. Но что же выходит? Он сунул нас в учебный батальон, где муштруют по 7 часов в день, правда, обнадежив нас, что через три месяца мы будем произведены. Всем вертит здесь князь Горчаков (полковник Михаил Горчаков, в 1824 г. ставший генерал-майором. – О. К.), начальник корпусного штаба… Несмотря на уверения генерала Рота, несчастная участь все более и более меня тяготит. За исключением Рота и Горчакова, здесь нет никого, достойного упоминания. Командир корпуса направил меня в Кременчуг вместо Полтавы, не желая, по его словам, разлучать с товарищами по несчастью. А между тем я здесь не слишком‐то хорошо себя чувствую, потому что превыше всякой силы человеческой выносить вытягивание поджилок по 7 часов в день».
«Я приложу все силы, чтобы вырваться отсюда, и умоляю всех, кто принимает во мне участие, оказать мне в этом содействие. Ради бога, напишите, могу ли я питать надежду на обратный переход в гвардию», – писал Бестужев-Рюмин родственнику Петру Чаадаеву [Бестужев-Рюмин 1951, с. 233–234].
Чаадаев в 1821 г. был, пожалуй, единственным, на кого прапорщик мог рассчитывать: бывший семеновец, на момент «истории» ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка, он был адъютантом генерала Васильчикова и ждал императорского приказа о назначении флигель-адъютантом. Бестужев-Рюмин не мог не знать, что его родственник удостоился особой чести – лично доложить находившемуся в Троппау императору подробности Семеновской истории. Но – и об этом Бестужев, уехавший из столицы в декабре 1820 г., вряд ли имел представление – побеседовав с Александром I и вернувшись в Петербург, в январе 1821 г. Чаадаев подал в отставку, а месяц спустя получил ее. По его собственному признанию, он счел для себя «более забавным» «пренебречь» императорской «милостью» с назначением флигельадъютантом, «нежели добиваться ее» [Чаадаев 1991, с. 14].
Бестужев-Рюмин желал – в случае невозможности вернуться в гвардию – только одного: «оставить службу» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 152, 76–77, 251; Бестужев-Рюмин 1950, с. 31]. Но бывшим семеновцам отставки запрещались.
Пройдя «муштру» учебного батальона, новоиспеченный прапорщик прибыл, наконец, на место службы, в Полтавский пехотный полк с корпусной квартирой в Ржищеве. По приезде, в октябре 1821 г., он стал батальонным адъютантом; в его обязанности входило вести делопроизводство батальона и помогать батальонному командиру обучать и строить солдат. Через 4 месяца службы его перевели во фронт [Бестужев-Рюмин 1950, с. 28–29].
При этом к моменту отъезда из столицы взгляды БестужеваРюмина вполне сложились – и по приезде на юг остались неизменными. Он презирал русскую монархию и желал перемен в отечестве. Впрочем, взгляды эти мало кого интересовали.