Летом 1821 г. в поле зрения Сергея Муравьева попал Михаил Бестужев-Рюмин, тоже бывший семеновец, – прапорщик, а с мая 1824 г. подпоручик Полтавского полка. Он тоже дружил с Александром Раевским и был «принят на самой дружеской ноге» в киевском доме его отца-генерала [Михайловский-Данилевский 1890, с. 497].

Отзывы современников о Михаиле Бестужеве-Рюмине неоднозначны. Современники отмечали его ум и образованность. По их мнению, Бестужев был «одарен счастливою памятью», «много читал, любил музыку и хоть не обладал обширным умом… но даже и в этом отношении мог обратить на себя внимание» [Капнист-Скалон 2008, с. 398; Михайловский-Данилевский 1890, с. 497; Басаргин 1988, с. 340].

Но в воспоминаниях превалируют другие отзывы: казненный заговорщик был «странным существом», «взбалмошным и совершенно бестолковым мальчиком», «говорил самые невыносимые пошлости» и «делал самые непозволительные промахи», «играл в обществах роль шута», «вел себя так ветрено, что над ним смеялись», «в нем беспрестанно появлялось что‐то похожее на недоумка», «сердце у него было превосходное, но голова не совсем в порядке». Некоторым он казался и вовсе «сумасшедшим» [Якушкин 2007, с. 55; Михайловский-Данилевский 1890, с. 92; Пыхачев, Нащокин 2001, с. 148].

Современники отмечали, что Бестужев-Рюмин казался «странным и непонятным в своих мечтах и предположениях» [КапнистСкалон 2008, с. 398]. Он «произвел на меня какое‐то странное впечатление и показался мне каким‐то восторженным фанатиком, ибо много говорил, без связи, без плана», – вспоминал декабрист Николай Лорер [Лорер 1984, с. 66]. При этом настроение Бестужева-Рюмина менялось весьма быстро. «Иногда он был необыкновенно весел, а в другое время ужасно мрачен», – вспоминал Николай Басаргин, сидевший в 1826 г. в соседней с бестужевской камере в Петропавловской крепости и имевший возможность общаться с ним через стену.

Басаргин удивлялся характеру Бестужева-Рюмина, его пренебрежением светскими условностями, удивительному для заговорщика неумению «себя скрывать». По словам мемуариста, Бестужев был подобен «пламени», которое «вспыхивало при одной капле масла», а ради друзей был готов «на все жертвы, не исключая даже слепого безотчетного повиновения» чужой воле. «Все в нем доходило до крайних пределов, до какого‐то фанатизма», – резюмировал Басаргин.

Странной современникам казалась и манера разговора Бестужева. «Говорил он хорошо, но всегда скоро и восторженно», однако, услышав возражения на свои слова, мог, например, замолчать, «показывая свое неудовольствие качанием головы», после чего «почти как в забвении оставался несколько минут» [Басаргин 1988, с. 340; Пыхачев, Нащокин 2001, с. 142].

Но история короткой жизни Михаила Бестужева-Рюмина свидетельствует: современники заблуждались. Бестужевские странности были лишь маской, с помощью которой молодой человек, наделенный многочисленными талантами, защищался от несправедливого мира.

* * *

Братья Муравьевы-Апостолы познакомились с БестужевымРюминым, вероятно, задолго до Семеновской истории. Их мачеха, урожденная Грушецкая, состояла в дальнем родстве с матерью Бестужева-Рюмина, тоже происходившей из рода Грушецких. У Муравьевых-Апостолов и Бестужева-Рюмина был общий круг общения: Бестужев был связан родственными узами с семеновцем Иваном Щербатовым, посещал салон Олениных, дружил со своим родственником Петром Чаадаевым, был знаком с Пушкиным [Киянская 2024, с. 16, 21, 35]. Наконец, в гвардии они были однополчанами, и в конце 1820 г. их постигла одна и та же семеновская катастрофа.

Бестужев-Рюмин был на 6 лет моложе Сергея Муравьева-Апостола и на 8 лет – Матвея. Он родился 23 мая 1801 г. в деревне Кудрёшки Горбатовского уезда Нижегородской губернии, имении родителей. Отпрыск знатного и когда‐то очень богатого рода, он был пятым, младшим ребенком в семье [Бестужев-Рюмин 1900, с. 5; Бестужев-Рюмин 1928, с. 207].

Об отце декабриста, Павле Николаевиче, известно немногое. По семейным воспоминаниям, он «был необразованный и вначале очень недостаточный человек», служил «сначала в военной службе, как и все тогда, потом вышел в отставку» с чином прапорщика [Бестужев-Рюмин 1928, с. 207]. Однако он удачно женился. В 1788 г., в возрасте 33 лет, он обвенчался с 27‐летней Екатериной Васильевной Грушецкой [Мачульский 1975, с. 357].

По воспоминаниям внука Екатерины Васильевны, историка Константина Бестужева-Рюмина, именно она, «умная, несколько крупная женщина», была «главным деятелем» в семье [БестужевРюмин 1928, с. 207]. Именно в год свадьбы у ее мужа произошел прорыв в карьере, он стал городничим в городе Горбатове [Месяцеслов 1788, с. 210]. Эту должность он занимал 16 лет, до 1804 г., когда вышел в отставку с чином надворного советника [Роспись 1805, с. 155; Материалы 2016, с. 676].

Екатерина Васильевна была богата и житейски практична, «она прикупила имения в Семеновском уезде» Нижегородской губернии, «округлила» имение Кудрёшки – и, соответственно, Павел Николаевич быстро «поправил свое состояние» [БестужевРюмин 1900, с. 4; Бестужев-Рюмин 1928, с. 207; РО ИРЛИ. № 24598. Л. 6–7об.]. Городничий вслед за женой тоже стал покупать земли и деревни: частью на ее деньги, частью же – «на то, что он получал от откупщика, давая ему “залоги”, то есть представляя в залог свое имущество» [Бестужев-Рюмин 1900, с. 5].

В 1816 г. мать декабриста «приобрела на свое имя еще одно имение – сельцо Ново-Никольское в Звенигородском уезде» Московской губернии, куда семья переехала из Кудрёшек [Мачульский 1975, с. 349, 350].

Михаил Бестужев-Рюмин был блестяще образован. Когда семья переехала в Подмосковье, его оставили в Москве на попечении родственников – и наняли домашних учителей. Поскольку денег в семье было много, а на младшего сына их не жалели, учили его отнюдь не «понемногу», не «чему‐нибудь и как‐нибудь». Четверо из восьмерых его учителей преподавали в Московском университете, при этом двое из них, Лев Цветаев и Алексей Мерзляков, были университетскими деканами.

«Старался я более усовершенствоваться в истории, литературе и иностранных языках», – показывал Бестужев-Рюмин на следствии [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49]. Кроме обязательного для дворян французского, на котором он вел «обширнейшую переписку» [Михайловский-Данилевский 1890, с. 497], Бестужев владел и немецким и даже редким для русских дворян начала XIX в. английским: впоследствии Сергей Муравьев-Апостол будет просить отца прислать для друга английские книги [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 174].

Солидное образование – и, в частности, иностранные языки – Михаилу Бестужеву-Рюмину нужно было постольку, поскольку он «готовился… быть дипломатом» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49]. По указу же императора Александра I от 6 августа 1809 г. продвижение по гражданской службе было невозможным без предоставления «свидетельства от одного из состоящих в Империи университетов» о том, что желающий сделать карьеру «обучался в оном с успехом наукам, гражданской службе свойственным, или что, представ на испытание, заслужил на оном одобрение в своем знании». Предметами же испытаний были словесность, история, правоведение, физика и математика [Полное собрание 1830а, с. 1055–1056].

Согласно выданному в феврале 1818 г. – после сдачи экзамена при Московском университете – аттестату, экзаменуемый показал «хорошие» успехи «в истории всеобщей, древней и новой, с частями, к ней принадлежащими, географиею и хронологиею, в истории российской и в статистике, особенно Российского государства», «в праве Римском и в политической экономии», а также «в арифметике, геометрии и физике» [Рохленко 2000, с. 5; ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 115. Ед. х. 147. Л. 1, 4].

В 1826 г., попав под следствие, Бестужев-Рюмин утверждал, что плохо понимает русский язык, и просил разрешения отвечать на вопросы по-французски – признаваясь, «что более привык к этому языку, чем к русскому». В просьбе было отказано «с строгим подтверждением чрез коменданта, чтобы непременно отвечал на русском языке» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 69].

Сложно сказать, зачем арестант обратился к следователям со столь странной просьбой: выросший в Кудрёшках, он вряд ли мог не знать родной язык. Кроме того, Алексей Мерзляков, декан словесного отделения университета, профессор российского красноречия и поэзии, был хорошим учителем: для того чтобы успешно сдать экзамен, требовалось продемонстрировать «грамматическое познание российского языка» и умение правильно писать «на оном сочинение». Полагалось уметь переводить, «перелагать» тексты с иностранного языка «на российский» [Полное собрание 1830а, с. 1056]. Согласно же аттестату, на экзамене БестужевРюмин показал «хорошие» успехи «в грамматическом познании российского языка, в сочинении на оном и переводах с французского, немецкого и англинского языков на русский» [Рохленко 2000, с. 5; ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 115. Ед. х. 147. Л. 1, 4].

Уроки Мерзлякова не прошли даром: показания БестужеваРюмина на следствии – большой корпус текстов, написанный им по-русски, – свидетельствуют о чувстве языка, образности речи и грамотности их автора. Кроме того, в тайном обществе Бестужев был известен как непревзойденный оратор – а учил его искусству говорить все тот же Мерзляков. Он был автором популярного учебника красноречия – «Краткой риторики, или Правил, относящихся ко всем родам сочинений прозаических».

Многие «южане» на следствии вспоминали выступления Бестужева-Рюмина на различных декабристских совещаниях; существовали и письменные варианты «речей», как называл эти выступления сам Бестужев. Собственно, умение говорить, незаурядные «агитаторские способности» – то, чем Бестужев отличался от многих других участников заговора [Нечкина 1927, с. 63; Эйдельман 1975, с. 189; Азадовский 1992, с. 89]. Естественно, большинство речей произносилось по-русски: далеко не все слушатели были столь же свободны во французском, как сам оратор.

Михаил Бестужев-Рюмин оказался в тайном обществе не случайно – и не случайно стал одним из лидеров декабристской конспирации. Он имел твердые убеждения, которые сформировались еще в юношеском возрасте.

Вольнодумцем он стал задолго до вступления в тайное общество. С детства он увлекался литературой и философией – и очевидно, что родители если не поощряли, то и не препятствовали этим занятиям. «Первые либеральные мысли почерпнул я в трагедиях Вольтера», – показывал Бестужев-Рюмин на следствии [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49].

У будущего заговорщика было с кем разговаривать о Вольтере: близкий родственник, муж его двоюродной сестры Марии Степановны, урожденной Поскочиной, Савва Мартынов был хорошо известным обеим столицам вольтерьянцем и картежником. Мемуарист Филипп Вигель писал, что Мартынов был человеком «без ума и без сердца», сделал состояние на карточной игре, служил лишь «четырем королям» и «веровал в одного Вольтера» [Вигель 2003b, с. 659–660].

Однако Вигель явно преувеличивал: Мартынов, по его собственным словам, всегда с интересом «относился к молодым людям», которые ему доверялись [Муравьев-Апостол 1938, с. 225]. Одним из таких людей был Михаил Бестужев-Рюмин. Мартынова Бестужев считал своим «благодетелем», вспоминал в письмах к нему «услуги» и «благодеяния», которые он не был способен забыть [Бестужев-Рюмин 1938, с. 82; Модзалевский 1926а, с. 207]. В трудные минуты жизни Бестужев-Рюмин, ценя житейскую практичность Мартынова, прибегал к его советам и помощи.

И Савва Михайлович, и его жена действительно любили молодого родственника: в январе 1826 г., узнав, что Михаил замешан в антиправительственный заговор, Мария Степановна заболела [Шереметева 2021, с. 191]. Б. Л. Модзалевский предполагал, что именно Мария Мартынова была той «двоюродною сестрою», которая подарила кузену собственноручно вышитый «образ Спасителя, несущего крест», овальный, «оправленный в бронзовый обруч», с которым Бестужев-Рюмин не расставался вплоть до казни. «Нет сомнений, что смерть этого двоюродного брата… должна была сильно поразить М. С. Мартынову и ее мужа», – утверждал Модзалевский [Модзалевский 1926а, с. 223, 211; Розен 1984, с. 180].

Из всех наук, которые изучал Бестужев-Рюмин, готовясь к университетскому экзамену, больше всего ему нравились науки политические, привившие ему «наклонность к политике». Он «тщательно» занимался «естественным правом, гражданским, римским и политическою экономиею» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49]. Согласно же полученному в университете аттестату, «в правах естественном и гражданском, с приложением сего последнего к российскому законоискусству, и в законах уголовных» он показал «очень хорошие» знания [Рохленко 2000, с. 5; ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 115. Ед. х. 147. Л. 1, 4].

Среди оказавших на него влияние «известных публицистов» Бестужев-Рюмин впоследствии особо выделял Доминика де Прадта [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49], французского аббата, ловкого политика и дипломата, эмигрировавшего в годы революции, затем служившего и Наполеону, и Бурбонам и после отставки ставшего политическим публицистом. Почти в каждой книге аббат критиковал Россию: она представлялась ему деспотической страной, «пугалищем для Европы» [Остафьевский архив 1899, с. 200].

Российские интеллектуалы охотно читали Прадта, хотя и относились к нему иронически – да и сам Бестужев называл его «пустословным». Но, по-видимому, именно книги аббата с их суровой критикой российской власти и сделали из мирного вольтерьянца свободолюбца, не желавшего мириться с отечественным деспотизмом. Завершилось же формирование взглядов Бестужева-Рюмина знакомством с ранними вольнолюбивыми стихами Пушкина, которыми увлекалась вся молодежь и которые читались «с восторгом». При этом с Пушкиным Бестужев был знаком лично. По его показаниям, в 1819 г. он видел поэта «в доме Алексея Николаевича Оленина» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49, 119].

Однако «недоросль из дворян» Михаил Бестужев-Рюмин, весьма подкованный в гуманитарных науках, сдавший экзамены за курс Московского университета, не пошел «в дипломаты», а решил выбрать традиционный путь – стать офицером. Вряд ли это было решение родителей: если бы они не желали видеть младшего сына в статской службе, они бы не стали нанимать ему университетских профессоров для подготовки к ней.

Вернее другое: послевоенная эпоха, время «славы и могущества» и России, и лично императора Александра I не могла никого оставить равнодушным. Бестужев-Рюмин принадлежал к тем молодым дворянам, которые – будучи всего на несколько лет моложе своих старших братьев – не успели на войну. Их настроение выразил Пушкин:

События 1812–1814 гг. коснулись и семьи Бестужевых-Рюминых: с войны вернулся старший брат Михаила Иван, прошедший несколько кампаний начала XIX в., получивший за участие в боевых действиях три ордена и солдатский Георгиевский крест [РО ИРЛИ. Р I. Оп. 2. № 358].

Престиж военной профессии был как никогда высок. И в апреле 1818 г. Михаил Бестужев-Рюмин «явился» «к директору 1‐го кадетского корпуса генерал-лейтенанту Клингеру» для сдачи нового экзамена, позволявшего определиться «в Кавалергардский полк на законном основании». Экзамен был сдан, а «недоросль из дворян» зачислен юнкером, т. е. нижним чином, унтер-офицером дворянского происхождения в кавалергардский дивизион, временно дислоцировавшийся в Москве [РГВИА. Ф. 3545. Оп. 4. Д. 202. Л. 5; Мачульский 1975, с. 351].

Реально его военная служба началась 13 июня 1818 г., готовясь к ней, «имея в виду» офицерскую карьеру, Бестужев, по его собственным словам, «прилепился к книгам военным» [БестужевРюмин 1950, с. 28, 49].