Согласно семейной переписке, первым из «своих» оказался Александр Раевский, сын командира 4‐го пехотного корпуса, 26‐летний полковник 6‐го Егерского полка. В ноябре 1821 г. Сергей Муравьев утверждал: «Ежели бы судьба меня не привела близ Киева, а в Киеве болезнь не задержала Ал[ександра] Раевского, я бы здесь умер со скуки; но спасибо ему, я ему одолжен всеми моими здешними удовольствиями» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 156].

Александр Раевский – личность, в российской истории начала XIX в. хорошо известная. Как и Муравьев, он воевал, был кавалером нескольких боевых орденов и золотой шпаги «За храбрость». Российские литераторы и художники воспели бой под деревней Салтановкой 11 июля 1812 г., когда его отец, генерал Николай Раевский, командовавший тогда 7‐м пехотным корпусом, задержал наступление французской армии и дал русским войскам возможность отступить к Смоленску. Согласно светской легенде, генерал в ходе боя повел в атаку двух сыновей: Александра и 11‐летнего Николая:

Оставляя в данном случае в стороне позднейший «одесский» сюжет в биографии Александра Раевского, сложную историю его взаимоотношений с графом и графиней Воронцовыми и Пушкиным, отмечу, что послевоенная репутация Раевского была неоднозначна. Отец-генерал утверждал, что Александр «холоден», «не верит в любовь, так как сам ее не испытывает и не старается ее внушить» [Гершензон 1923, с. 45–46]. Современники вспоминали о нем как о человеке, который «имел в себе что‐то такое, что придавливало душу других», «как кошка», любил «марать только все чистое, все возвышенное».

Еще одно качество, подмеченное в Александре Раевском современниками, заключалось в умении и желании влиять на своих друзей. В его присутствии друзья, в том числе и Пушкин, чувствовали «робость», «почти страх» и «подчиненность». «Сила обаяния» Раевского, судя по воспоминаниям тех, кто знал его, «заключалась в резком и язвительном отрицании» [Юзефович 1880, с. 439; Вигель 2003b, с. 1120]. Про Раевского говорили, что он «показывал» людям «дружбу» «единственно с целью», чтобы его «превозносили» [Муравьев 1886, с. 114].

«Это был ясный, холодный и твердый ум, гордый и независимый, казавшийся на первый взгляд непобедимым… Он не знал иллюзий, был недоступен им и по злому инстинкту неутомимо охотился за ними в других», – утверждал М. О. Гершензон [Гершензон 1923, с. 45–46].

Современники утверждали, что именно Раевский изображен в пушкинском стихотворении «Демон»:

«Демонизм» и мизантропия отчасти объяснимы тяжелой болезнью Александра Раевского. У него, согласно медицинскому свидетельству 1824 г., было «повреждение в ноге от гриба, притом застарелое», а также «затвержение в печени» [РГВИА. Ф. 395. Оп. 71, 2 отд., 1824 г. Д. 249. Л. 4]. В 1819 г. Раевский был уволен «к Кавказским минеральным вода до излечения болезни», а спустя год прикомандирован к Отдельному Кавказскому корпусу – но все равно считался в отпуску. Отпуск давал ему возможность свободно разъезжать по России, а потому он подолгу жил в Киеве, а также в Белой Церкви, где пытался лечиться. В 1823 г. Раевскому сделали операцию на ноге, после которой ему стало лучше. Но спустя год он все равно вышел в отставку «за болезнию» [РГВИА. Ф. 395. Оп. 71, 2 отд., 1824 г. Д. 249. Л. 4, 7; Оп. 66, 2 отд., 1819 г. Д. 1014. Л. 1; Оп. 71, 2 отд., 2 ст. 1820. Д. 1181. Л. 1; «Ваш покорный сын» 2022, с. 213].

Раевский часто бывал в Каменке, имении Раевских-Давыдовых, частично принадлежавшей его отцу. Поскольку Каменка была одним из постоянных мест встреч заговорщиков, полковник, конечно, знал многих членов этого тайного общества. Однако в общество он не был принят: заговорщики побаивались его. Еще в конце 1820 г., когда Раевский стал смотреть «с напряженным любопытством на все происходящее» в Каменке, ему устроили «шутку», известную из мемуаров Якушкина.

Чтобы «сбить» его «с толку», были организованы «прения» на тему возможности заведения в России тайных обществ; полковника просили быть председателем. Председатель доказывал, что «тайное общество могло бы действовать с успехом и пользой; в ответ на его выходку я ему сказал: “Мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос: если бы теперь уже существовало тайное общество, вы, наверное, к нему не присоединились бы?” – “Напротив, наверное бы присоединился”, – отвечал он. – “В таком случае давайте руку”, – сказал я ему. И он протянул мне руку, после чего я расхохотался, сказав Раевскому: “Разумеется, все это только одна шутка”», – вспоминал Якушкин [Якушкин 2007, с. 42–43].

Сергей Муравьев-Апостол при этом не присутствовал и, вероятно, о «шутке» не знал. Он не «демонизировал» друга и несколько месяцев не мыслил жизни без него. Письма к отцу этого периода наполнены похвалами Раевскому. Сергей рассказывал о «большом удовольствии», с которым он проводил время с Раевским и «тет-а-тет», и «в кругу его семейства»: «Это молодой человек, который много выигрывает при ближайшем знакомстве, и как бы хотелось желать, чтобы в России таких было много; одним словом, любезный папенька, он меня совершенно завоевал».

Друзья вместе читали и обсуждали книги; подполковник подарил Раевскому отцовскую «Ольвию», которую друг «неотступно просил» у него. Самого же Муравьева заинтересовало найденное в библиотеке друга двухтомное «сочинение Bailleul», книга Жака-Шарля Байёля «Критический разбор посмертного сочинения госпожи баронессы де Сталь» (Париж, 1818). Для отца Сергей Муравьев сделал выписки из этой книги.

После киевских бесед с Раевским о «великом» и «возвышенном» Сергею было «мучительно» возвращаться в Васильков, надевать «ошейник нищеты» и заниматься экзерцицмейстерской «прозой». «Когда удается мне в Киев съездить, так я совершенно оживаю, и когда мы не вместе в Фастове и в Василькове, книгам его я обязан приятнейшими моими минутами», – писал подполковник отцу [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 116, 152, 112, 102, 156, 155].

Из этого признания следует, в частности, что виделись друзья не только в Киеве; сын генерала приезжал и в Фастов, и в Васильков. Во второй половине 1822 г. участником этих встреч был переведенный в Полтавский полк Матвей Муравьев-Апостол, служивший в Ржищеве, по соседству с Сергеем.

Обсуждением книг друзья не ограничивались: Матвей и Сергей не оставили увлечения магнетизмом, Александр Раевский же «целебной силы магнетизма» не признавал. Однако его отец, генерал Раевский, был известным магнетизером и даже, по словам Матвея, «многих излечил посредством магнетизма» [МуравьевАпостол 1922, с. 76].

Ивану Матвеевичу Сергей рассказывал об одном из магнетических сеансов в доме генерала: «Замагнитизированная женщина не была сомнамбулой, она была введена в сон передо мной без малого в две с половиной минуты взглядами г[енера]ла и очень малыми манипуляциями». Женщина «проспала полчаса сном чрезвычайно спокойным», и пока она спала, генерал дал Сергею почитать «журнал его магнетических трудов, чрезвычайно интересный» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 204].

В 1822 г. Александр Раевский сообщал другу, генералу Михаилу Орлову: «Муравьев уменьшает жар, магнетизируя меня» [Эйдельман 1979, с. 162]. Под «Муравьевым» в данном случае понимается, по-видимому, Матвей. Впоследствии он вспоминал: «Я ему (Александру Раевскому. – О. К.) помог, но он упросил меня не говорить о том отцу его» [Муравьев-Апостол 1922, с. 76].

Дружба с Раевским оказала благотворное влияние на Сергея Муравьева-Апостола: он не только стал своим в доме генерала Раевского, но и общался с Михаилом Орловым и другими постоянными посетителями этого дома. Вокруг него появились люди, близкие по социальному статусу и взглядам на мир – «европейцы, с которыми можно было перекинуться словом»; жизнь его больше не ограничивалась «ничтожным ремеслом» и одиночеством. В декабре 1821 г. он писал отцу, что его день по-прежнему состоит из «разводов, объездов караулов и т. п.», но эти занятия хоть и не принадлежат к «отличным удовольствиям», не оставляют времени скучать [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 87, 181].