Но, несмотря на хорошие отношения с новыми начальниками, Сергей Муравьев-Апостол, попав в армию, адаптировался к новым условиям службы далеко не сразу.

Послевоенная российская армия, раскиданная по провинциальным городам и селам, мало походила на столичную гвардию. Офицеры-гвардейцы, военная элита России, были гуманны с солдатами, «забывши полевые драки», снимали мундир и надевали фрак, учились, нанимали себе частных профессоров, были вхожи в петербургские салоны, посещали театры. Жизнь же провинциальных армейских офицеров состояла из ежедневных занятий с солдатами на плацу и скучного досуга.

«Истории», подобные Семеновской, в армии случались постоянно, и от петербургских событий они отличались гораздо большим озлоблением и солдат, и офицеров против начальства и друг против друга. Заподозрив командира в личной корысти, оскорбительной невнимательности, желании обойти по службе кого‐нибудь из них или просто из соображений мести офицеры вполне могли солидарно подать в отставку или прибегнуть к каким‐нибудь другим коллективным действиям, вызвать командира на дуэль или просто избить его.

Отношения с помощью оскорблений и дуэлей выясняли между собою даже генералы: 24 июня 1823 г. начальник штаба 2‐й армии генерал-майор Павел Киселев застрелил на дуэли отставного бригадного генерала, генерал-майора Ивана Мордвинова.

Дуэли предшествовала «история»: подполковник Ярошевицкий, командир Одесского пехотного полка, входившего в бригаду Мордвинова, был человеком «грубым, необразованным, злым», «дерзко и неприлично» обращался с офицерами и солдатами. Ярошевицкий подвергся остракизму со стороны своих подчиненных. На дивизионном смотре офицер Одесского полка Рубановский избил командира прямо перед строем – за что был арестован и вскоре сослан в Сибирь. «Частным образом» Киселеву, а также армейскому главнокомандующему генералу Петру Витгенштейну стало известно, что подполковник был избит с согласия всех офицеров и что его негласно поддерживал Мордвинов.

После этого «генерал Киселев, при смотре главнокомандующего, объявил генералу Мордвинову, что он знает все это и что, по долгу службы, несмотря на их знакомство, он будет советовать графу, чтобы удалили его от командования бригадой». Мордвинов вскоре действительно потерял свою должность. Это и стало причиной конфликта: Мордвинов обвинил Киселева в «нанесении будто бы ему оскорбление отнятием бригады» и вызвал его на дуэль. По свидетельству Николая Басаргина, адъютанта Киселева, бывшего в курсе дел своего шефа, «Мордвинов метил в голову, и пуля прошла около самого виска противника. Киселев целил в ноги и попал в живот» [Басаргин 1988, с. 53–64].

В Новороссийском драгунском полку произошло сразу две «истории». Офицеры были недовольные строгостью полкового командира, полковника Евстафия Кавера – и это недовольство чуть не выплеснулось весной 1816 г. в вооруженное столкновение между Кавером и одним из младших офицеров [Потто 1866, с. 63–68]. Пять лет спустя офицеры начали травить нового полкового командира, полковника Сергея Зыбина, обвиняя его в излишней строгости с солдатами и неуважении к ним самим. Один за другим офицеры стали подавать рапорты о болезни и невозможности, таким образом, находиться в строю [Готовцева 2008].

Самой продолжительной была так называемая Варшавская история, длившаяся около года. Ее активным участником был декабрист Павел Граббе. Офицеры лейб-гвардии Литовского полка, квартировавшего в Варшаве, выступили против произвола, царившего в полках корпуса: телесных наказаний и карточной игры, которую «уважали» некоторые ротные командиры. В конфликт был втянут великий князь Константин Павлович [Ланда 1975, с. 235–239].

Участником такого же рода «истории» был и будущий декабрист прапорщик Кондратий Рылеев, служивший после войны в 12‐й конно-артиллерийской роте 1‐й резервной артиллерийской бригады. Рота квартировала в местечке Белогорье Острогожского уезда Воронежской губернии.

Согласно воспоминаниям сослуживца, Рылеев был вспыльчив и далеко не всегда умел держать себя в руках: «два раза дуэлировал на саблях и на пистолетах, причем получил хорошие уроки за свою заносчивость и интриги»; «в одном месте, по приказанию его, солдаты-квартирьеры наказали фухтелями мужика литовца за грубость, но так жестоко, что стоило больших усилий привести его в чувство и в самосознание. Жалоба дошла до генералгубернатора, и дело едва кончилось мировою; Рылеев заплатил обиженному сто руб[лей] за увечья; в противном случае он был бы под судом и, конечно, разжалован» [Воспоминания 2010, с. 220, 216].

В 1818 г., за полгода до выхода Рылеева в отставку, в роте произошло событие, всколыхнувшее в общем однообразную жизнь артиллеристов. У офицеров произошел резкий конфликт с ротным командиром, подполковником Петром Сухозанетом.

Изложение обстоятельств инцидента находим в письме Рылеева к матери от 10 июня 1818 г.: «Должен я еще уведомить вас, что у нас было случилась в роте весьма неприятная история: Сухозанет, дабы перессорить между собой офицеров, представил младших к повышению чинов. Эти догадались, и все пошли к нему. Те, которых он представил, сказали ему, что они не чувствуют, дабы они сделали для службы что‐либо отличное противу своих товарищей, а те, которых он хотел было обойти, сначала довольно учтиво, а наконец, видя, что он не унимается, с неудовольствием доказывали ему – как он несправедлив. Видя же, что и это его не трогает, все офицеры, и представленные, и обойденные, подали к переводу в кирасиры… Федор же Петрович Миллер (друг и однокашник Рылеева по Кадетскому корпусу. – О. К.), находясь в числе обиженных, будучи им весьма дерзко оскорблен, вынужден был поступить с ним как с подлецом. Но, слава богу – все обошлось хорошо. Корпусной начальник артиллерии приезжал нарочно в Белогорье, дабы успокоить господ офицеров и уверить Сухозанета, что он кругом виноват. После сего, хотя он и примирил офицеров с ним, но этот мир не продолжится долго. Ибо все решилися разными дорогами выбраться из роты. Федор Петрович выходит в отставку. Кажется, что и Сухозанет после полученного от него подарка должен оставить службу» [Рылеев 1987, с. 283–284]. Рылеев объяснял матери, что сам он к этой истории не имеет ровно никакого отношения – поскольку в момент ее начала он отсутствовал в ротной квартире.

Эту же историю, но несколько по-иному рассказывает и сослуживец Рылеева по роте – автор воспоминаний. Акценты в его рассказе смещены: виноватым в «истории» оказывается именно Рылеев, «жестоко отблагодаривший» ротного командира за хорошее отношение к себе. Согласно мемуаристу, Рылеев «прежде старался клеветать его повсюду и довел до того, что той же батареи прапорщик Миллер единственно по наущению Рылеева как однокашника по корпусу должен был принять дуэль на пистолетах, причем Рылеев у Миллера был секундантом. Сухозанет остался невредим, а Миллер был ранен в руку» [Воспоминания 2010, с. 212].

«Истории», случавшиеся в армии, часто бывали сопряжены и с конфликтами с местными жителями. Причем эксцессы в полках были делом настолько привычным, что главнокомандующий Остен-Сакен благодарил в приказах командиров отдельных частей «за тихое и спокойное квартирование» и «дружелюбное обращение» с жителями [РГВИА. Ф. 14414. Оп 10/291 (11а), св. 11 (224). Д. 68. Ч. 3. Л. 36, 39].

Жители тоже не любили военных, и конфликты возникали постоянно. Сергей Муравьев-Апостол, рассказывая отцу о возвращении войск из несостоявшегося похода в Италию, жаловался, что малороссийские крестьяне оказались «самыми негостеприимными жителями». Они «грабили» и «оскорбляли» солдат, заставляли их «платить за все втридорога», «из доброй воли» ничего для армии не давали. В обеденное время его денщику приходилось «вооружаться палкою и камнями и сражаться с курицами в селении».

В начале мая 1821 г. на юге ночи были холодные. Но крестьянские избы, в которых армейские подразделения вынуждены были квартировать во время похода, были «такие нечистые», что вчерашний гвардеец брезговал в них ночевать – и, соответственно, спал «на дворе». Поэтому Сергей Муравьев-Апостол благодарил отца за присланный из Хомутца тулуп, в который можно было завернуться ночью – и спать, не чувствуя холода [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 64, 68].

Приехав в Фастов, Сергей Муравьев-Апостол писал отцу: «Мы остановились здесь в походных условиях, штаб нашего полка в Василькове, в хибаре в 30 верстах от Киева, мой – в дыре, из которой я Вам и пишу, в 30 верстах от Василькова в сторону Сквиры; мы здесь несколько дней всего и не знаем ничего, что творится в мире, мы даже не знаем, куда направляемся. Одни говорят, что мы вернемся по тому же пути, по какому пришли сюда; другие – что останемся здесь и что даже проведем здесь зиму… С 20‐го числа этого месяца мы приступаем к учениям, и так будет до зимы, если нас опять не заставят путешествовать». В итоге черниговцы так и остались в Василькове, Фастове и окрестных селах.

«Что у нас за жизнь, любезный папенька? Какой человек провел бы так всю свою жизнь, как я провел этот последний месяц?» – сетовал подполковник, – «лишенный общества, беседы, – это было бы еще ничего, будь я предоставлен самому себе и независим, но отнюдь; я вынужден проводить мой день с особами другого круга – офицерами нашего полка. Мой батальон расквартирован на расстоянии более 80 верст окрест меня, и какой батальон! Без всякой дисциплины, без малейшего представления о том, что действительно требуется по службе. Я должен попытаться поправить все это, а чтобы это пошло лучше, чем шло до сих пор, необходима большая расторопность; мне надо бегать от роты к роте и усиленно проводить учения. Таковы мои перспективы на все лето. Говорят, надо переносить беды терпеливо, и именно так я и рассчитываю поступать. Я применю все свое умение на благо моего батальона, невзирая на усталость, и это не для того, чтобы снискать презренную славу военного в мирное время, а чтобы избежать всех этих домыслов и даже оскорблений, на которые так щедры наш корпус и наша дивизия… Я хорошо понимаю, что не все полки такие, как Черниговский, что, напротив, все они, возможно, или лучше размещены по отношению к корпусу или дивизии, или под лучшим командованием» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 75–76].

Между тем Черниговский пехотный полк вовсе не был хуже других пехотных полков 1‐й армии. Полк, один из старшейших в русской армии, сформированный еще Петром I в 1700 г., участвовал почти во всех войнах XVIII – начала XIX вв. Но к 1820‐м годам славные военные дела черниговцев уже стали историей.

Полк комплектовался так же, как и все другие армейские полки: в результате рекрутских наборов. Солдатская служба – в мирное время – была тяжелой и часто бессмысленной. Черниговцы мало чем отличались от десятков других полков, расквартированных по всей России, повседневное поведение и солдат, и офицеров было волне типичным и для русской армии начала XIX в., и для 3‐го пехотного корпуса.

Послевоенные следственные дела нижних чинов 3‐го корпуса наполнены историями солдатских побегов, пьяных драк, краж, попыток самоубийства [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 763. Л. 108–113, 116, 119–122, 593, 602–605, 814–823 и др.]. Весной 1825 г. в 3‐м корпусе разразился громкий скандал, в котором были замешаны и черниговцы. Несколько солдат за примерное поведение были переведены в гвардию. Однако по дороге в Петербург выяснилось, что, как сказано в приказе по армии, «назначения сего удостоены были люди дурной нравственности и с порочными наклонностями. Офицер, препровождавший команду, на первых переходах вынужден был употребить строгость, чтоб остановить буйство их и защитить обывателей от насилия; в продолжение пути опорочили они себя новыми дерзостями и, наконец, некоторые из них обнаружили явное ослушание против начальника команды». Иными словами, солдаты напились, перестали слушаться командира и занялись грабежом.

В результате вместо гвардейской службы главные виновники «буйства» были прогнаны сквозь строй и отправлены на каторгу. Командиры полков, из которых были отобраны солдаты, получили «строгое замечание» в приказе по армии, а несколько офицеров – ротные командиры взбунтовавшихся нижних чинов – были арестованы на два месяца «с содержанием на гауптвахте» [РГВИА, Ф. 14414. Оп. 10/ 291 (11 а), св. 16 (229). Д. 103. Приказ от 9.04. 1825 г. № 51][3].

Офицеры-черниговцы, с которыми был вынужден общаться вчерашний гвардеец, действительно были людьми другого круга. «Они в большинстве своем хорошие люди, но по большей части так же невежественны, как средневековые дворяне, гордившиеся тем, что не умеют ни читать, ни писать; и это буквально так: самый ученый из них – это тот, кто может без ошибок поставить свою подпись», – писал он отцу [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 137].

Большинство офицеров происходили из бедных дворянских семейств, образование их действительно не было похоже на образование сына дипломата, выпускника частного парижского пансиона и бывшего студента столичного инженерного института. Многие офицеры-черниговцы были младше батальонного командира, не воевали, о послевоенных гвардейских «вольностях» не имели представления.

Черниговские офицеры вызывали антипатиию не только у Сергея Муравьева-Апостола. Например, прапорщик Тамбовского полка Александр Рихард, узнав о поражении восстания черниговцев, радовался, что участник восстания, поручик Анастасий Кузьмин застрелился – «а то он многих бы подвергнул равной с собой участи» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196. Ч. 1. Л. 374].

Известно, что Кузьмин не брезговал палочными методами воспитания солдат. Матвей Муравьев-Апостол рассказывал в мемуарах, как, приехав к брату в 1823 г., увидел «учебную команду Черниговского пехотного полка», которой руководил Кузьмин, а «инструкторы, унтер-офицеры, держали в руках палки, концы которых измочалились от побоев». Матвей сделал выговор Кузьмину, «приказал бросить палки и уехал». Он ждал от Кузьмина вызова на дуэль, на которой Сергей Муравьев-Апостол, чей приказ не бить солдат Кузьмин нарушил, хотел быть секундантом [Муравьев-Апостол 1922, с. 55]. Вызова, однако, не последовало.

Известен и крутой нрав поручика Михаила Щепиллы: в 1818 г. ему с трудом удалось выпутаться из конфликта, в котором вина его была очевидной. Согласно документам Рязанского нижнего земского суда, он, тогда подпоручик, «призвав» в свою квартиру двух крестьян, «бранил их всякими неблагопристойными словами за то, для чего они в квартире его не делают трубы, и бил по щекам». Затем «приказал унтер-офицерам раздеть» крестьян и «бить палками, кои и били нещадно».

Это дело было замято, однако в 1820 г. карьера Щепилло сильно пострадала. Именно тогда младший брат будущего декабриста был отставлен от службы «за жестокое наказание фельдфебеля» своей роты. Щепилло вынужден был уйти из полка вслед за братом и два года пробыл в отставке [Никитин 2006, с. 241; РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 370, 436; Высочайшие приказы 1823, Приказ от 29.06.1822 г.].

Кроме того, моральный климат не улучшался и от присутствия в полку особой группы солдат – бывших офицеров, разжалованных за различные проступки в солдаты с лишением или без лишения дворянства. В восстании Черниговского полка впоследствии примут участие два таких солдата: Дмитрий Грохольский и Игнатий Ракуза. Оба они были разжалованы с лишением дворянства. Еще один рядовой, Флегонт Башмаков, был разжалован из полковников артиллерии без лишения дворянства.

Приговоры армейских судов по делам Грохольского, Ракузы и Башмакова нельзя считать следствием несправедливости, произволом властей. Преступление Башмакова известно: будучи командиром батарейной роты, он растратил «казенных, солдатских и других сумм… всего 29 215 руб. 92 1/2 коп. ассиг. и 11 руб. серебром». В вину Башмакову ставилось и «оклеветание генералмайора Скобелева и артиллерии полковника Талызина: первого в намерении отравить его ядом по связи с его женою, а последнего в том, что он будто бы, не быв ни в одном деле против неприятеля, произведен неправильно в полковники за отличие в сражении» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 364].

Игнатий Ракуза был разжалован из поручиков Пензенского пехотного полка за то, что «не отвел на квартиры роту, когда ему было препоручено, а остался самовольно в полковом штабу, и когда майор (того же полка, батальонный командир Ракузы. – О. К.) Говоров нашел его… то Ракуза, быв пьян, делал грубости и не хотел идти на гауптвахту, и Говоров вынужден был приказать солдатам его вести, которых Ракуза в показаниях своих осмелился назвать шайкою, и чтобы замарать честь баталионного своего командира показал, якобы он его в сенях канцелярии и потом на улице бил рукою по лицу, чего свидетелями не доказано» [Киянская 2008, с. 95–113].

Дмитрий Грохольский потерял дворянство и эполеты штабскапитана Полтавского полка за «дерзкие грубости» в адрес батальонного командира, закончившиеся дракой между батальонным командиром и вставшими на сторону Грохольского двумя офицерами того же полка [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 313; Киянская 2005а, с. 337–349][4].

Сослуживцы Сергея Муравьева-Апостола другой жизни не знали и до 1825 г. про тайные общества не слышали. Надо было служить, зарабатывать чины, а разжалованным – возвращать утраченные. На скудное армейское жалованье приходилось содержать родственников.

Тоска, скука и «несносное одиночество» – главные темы писем Сергея Муравьева-Апостола 1821 г.: «С тех пор, как я с вами простился, я чувствую всю тягость одиночества; я здесь один, совершенно один; не с кем ни чувств, ни мыслей разделить; это положение ужасно. Я на квартеры становлюсь всегда один и с офицерами полка не иначе знаком, как по службе», «я здесь живу в совершенном уединении», «по возвращении моем из Киева я совершенно все свое время посвятил службе; езжу по ротам, учу их, сержусь, показываю своим подчиненным сильнейшую военную страсть, а внутренно с трудом преодолеваю скуку, сопряженную с ничтожным ремеслом, коим я должен заниматься», «ни с кем не знаком и никого не вижу», «скучные переезды на скучные места, вот жизнь моя»; «Пишу Вам уставший, охрипший, а более всего скучающий, поскольку мы на учениях восемь часов в день, а по воскресеньям, как и праздничным дням – четыре, чтобы дать нам отдохнуть. Вы не представляете себе, насколько такой образ жизни влияет не только на физическое, но даже и на моральное состояние. Я уверен, что двадцать лет таких занятий низводят самого правильного человека до уровня скота, самого скотского» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 67, 149, 93, 155, 99].

До Хомутца доехать было сложно: начальство далеко не всегда отпускало Сергея повидаться с родными, о событиях за пределами Василькова и Фастова слухи доходили редко, вечно пьяный васильковский почтмейстер терял адресованные отцу письма. Эти потери были тем чувствительнее, что и письма писать не всегда было возможно. Случалось, что у подполковника «не было ни листочка бумаги», за нею надо было посылать в Киев – поскольку, по его словам, «в здешних лавках этого товара не держат», «здесь мало охотников писать». Впрочем, после тяжелых служебных занятий подполковник не всегда имел и желание писать домой: «Ничего не делать есть первое наслаждение», «до того изленишься, что ни за что пера в руку не возьмешь», – признавался он.

У присланного из Хомутца тулупа рукава оказались вшитыми «в самое брюхо», слуга тяжело заболел и оказался в госпитале. И даже подаренный Матвеем пес по кличке Минис погиб под случайным ударом солдатского топора: «Играя на дворе с другою собакою, он подбежал как‐то к солдату, который в то время рубил дрова, в самое то мгновение, когда он, размахнувшись топором, не мог уже остановить его стремления; топор вонзился ему в бок, и он пал несчастной преждевременною смертию».

Рассуждая о смерти любимого пса, подполковник писал: «Чтобы чувствовать всю цену привязанности, даже животного, надобно, подобно мне, находиться в совершенном уединении. Он мне был неразлучный товарищ, он ласкал, любил меня, словно я тогда не был один» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 119, 149, 68, 156, 153].

Когда же Иван Матвеевич жаловался Сергею, что тоже скучает, сын не понимал его: «Вы проводите время в занятиях, вами любимых, и вы жалуетесь на скуку; предоставьте мне эту гостью, мне, одинокому, не имеющего никого, с кем бы можно мне поговорить, мне, принужденному посвящать большую часть своего времени занятиям мелочным и вовсе для меня неприятным» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 174].

Тоску и одиночество сопровождали финансовые неприятности. По признанию подполковника, его кошелек «чрезвычайно отощал», поскольку бумаги, необходимые для получения жалованья, затерялись между столицей и Васильковом, и несколько месяцев после перевода из столицы он не получал денег. Жизнь заставила бывшего гвардейца стать экономным: «Я сделался совершенный хозяин; и, получа наставление ваше, любезный папенька, я решился на то, чего до сих пор не имел твердости исполнять постоянно; я пишу свой ежедневный расход и ежедневно имею прискорбное удовольствие видеть, как скоро уходят у меня деньги. Лошади меня совершенно разоряют; я должен еженедельно покупать для них по малому количеству сено и овес, и это очень дорого обходится, ибо [за] маленький возок сена, которого достает только на четыре или на пять дней, я плачу 4 и 5 рублей, а овса четверть стоит 7 рублей. Словом, эта мелочная закупка весьма разорительна и гораздо б выгоднее было [бы] закупать все гуртом».

Отца Сергей просил о финансовой помощи и был весьма благодарен, дважды в 1821 г. получив из Хомутца 100 рублей. Отец предусмотрительно присылал мелкие купюры, и Сергей благодарил и за это: в ином случае пришлось бы платить евреямростовщикам за размен [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 132–133, 150, 179].

Письма Сергея Муравьева 1821 г. наполнены пересказом разнообразных слухов о войне с турками, он надеялся, что «весной» 1822 г. русские окажутся в Константинополе; в этой войне Сергей очень желал бы принять участие. Однако войны не случилось. В ноябре 1821 г. он писал отцу: «Кажется, войны с турками не будет. Я сужу по тому, что нет никаких приготовлений… дела наши с турками клонятся к миру» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 126, 155].

Еще одной мечтой подполковника была отставка. Узнав о том, что перевод в корпус генерала Раевского невозможен, он писал, что его «единственное желание» – «выйти на волю». «Ежели б я мог иметь в службе надежду, вознаграждающую всю тягость моего состояния, я, признаюсь вам, нимало не усумнился бы остаться и ждать; но, кажется, я здесь ничего не дождусь. Офицеры, служившие в Семеновском полку, должны быть все на замечании, и, следственно, мало выгод могут ожидать от службы», – писал подполковник [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 94].

Отправляя письмо, он не знал – но совсем скоро узнал, – что дела обстоят намного хуже: еще в декабре 1820 г. император повелел от бывших семеновских офицеров «прошений об увольнении их от службы… не принимать». А в марте 1821 г., кроме того, поступило предписание следить, «чтобы они ни в какое время и никуда в отпуски увольняемы не были впредь до повеления». До поры эти императорские распоряжения держались в секрете, и только в конце апреля были доставлены в армию [РГВИА. Ф.14414. Оп. 9, св. 25. Д. 186. Л. 14об.; Оп.1. Д. 186. Л.14об.]. Новым командирам бывших семеновцев предписывалось секретным образом «наблюдать», чтобы они «исправляли службу со всею должною точностию, не позволяя им ни под каким предлогом уклоняться от оной». «Наблюдать» также предписывалось за тем, чтобы «не происходило между ими пустых и неприличных разговоров» [РГВИА. Ф. 341. Оп. 1. 1821 г. Д. 139. Л. 1–1об.].