Пожалуй, самое экстравагантное мнение о причинах Семеновской истории принадлежит Александру I, находившемуся в тот момент в Троппау, на конгрессе Священного союза. Император писал графу Аракчееву, что «никто на свете» не убедит его, «чтобы сие происшествие было вымыслено солдатами или происходило единственно, как показывают, от жестокого обращения с оными полковника Шварца. <…> Внушение, кажется, было не военное, ибо военный умел бы их заставить взяться за ружье.<…> Вопрос возникает: какое же? Сие трудно решить; признаюсь, что я его приписываю тайным обществам, которые, по доказательствам, которые мы имеем, в сообщениях между собою, и коим весьма неприятна наша работа в Троппау. Цель возмущения, кажется, была испугать» [Богданович 1871, c. 515].

Мнение императора вроде бы можно подтвердить фактом обнаружения антиправительственных прокламаций. Однако ни следователям, ни исследователям так и не удалось доказать, что к их изготовлению были причастны солдаты или офицеры Семеновского полка. Связь происшествия с какими бы то ни было тайными обществами тоже найти не удалось.

Несмотря на это, Семеновская история стала одной из причин консервативного поворота во внутренней политике Александра I. Тогда же, в 1819–1820 гг., резко осложнилась и ситуация в Европе.

В марте 1819 г. в немецком Мангейме студент Карл Занд убил писателя Августа Коцебу, русского подданного. Это убийство было во многом символическим; удар кинжала предназначался правителю России, в котором немецкие студенты видели противника объединения Германии. Смерть Коцебу с энтузиазмом восприняли не только революционно настроенные европейцы, но и их антиподы и, в частности, австрийский канцлер Меттерних. У него появилась возможность сделать российского императора более сговорчивым, пугая его всеевропейским революционным заговором [Парсамов 2006, с. 20–21, 22–23].

В начале 1820 г. подполковник испанской армии Рафаэль Риего поднял военный мятеж против короля Фердинанда VII, и король был вынужден вернуть отмененную в 1814 г. конституцию. Вскоре вспыхнули революции и в других европейских странах. В августе, на сессии польского Сейма, император заявил, что «дух зла покушается водворить снова свое бедственное владычество; он уже парит над частию Европы, уже накопляет злодеяния и пагубные события» [Шильдер 1898, c. 179]. Семеновская история казалась императору логичным звеном в цепи разворачивавшихся революционных событий в Европе.

В ноябре 1820 г. в Троппау был подписан протокол, дающий право австрийскому, русскому и прусскому монархам начинать интервенцию в случае революции в одной из стран. «Когда государства, где совершились подобные (революционные. – О. К.) перемены, будут грозить соседним странам явной опасностью, и когда союзные державы могут оказать на них действительное и благодетельное влияние, в таком случае они употребляют для возвращения первых в недра союза: сначала дружеские увещания, а потом и принудительные меры, если употребление силы окажется необходимо» [Пичет 1912, c. 72–73].

Однако только поступком Занда и европейскими революциями объяснить внутриполитическое поведение Александра сложно: постепенный поворот к реакции начался в России до этих событий. После них процесс просто пошел быстрее: например, усилилось давление на университеты. В 1820 г. была запрещена книга Александра Куницына «Право естественное», поскольку в ней обнаружились «ложные начала», а также «вредное учение», противоречащее «истинам христианства и клонящимся к ниспровержению всех связей семейственных и государственных», в феврале 1821 г. Куницыну запретили преподавать [Кобеко 1911, c. 157].

В конце того же года последовало «дело профессоров», инспирированное попечителем Санкт-Петербургского учебного округа Дмитрием Руничем. В ходе этого дела пострадал, в частности, Карл Герман, у которого после войны слушали лекции многие молодые офицеры: книги Германа были запрещены. Как и Куницыну, Герману запретили публичное преподавание: в его лекциях нашли «зловредные правила» – «в отношении к нравственности, образу мыслей и духу учащихся и благосостоянию всеобщему» [Санкт-Петербургский университет 1919, с. 148; Жуковская 2019, c. 96–111].

Естественно, общественное мнение было на стороне изгнанных профессоров. Один из них, Константин Арсеньев, вспоминал впоследствии, что Рунича, Магницкого и их «сателлитов» «огласили везде обскурантами, гасильниками просвещения», а тех, кто покинул университет, «величали мучениками за науку и за правду» [Пекарский 1872, c. 35].

Тогда же была готова «Государственная уставная грамота», однако император не ввел ее в действие.

1820 год разделил послевоенную Александровскую эпоху на до и после. К началу 1820‐х годов у молодых ветеранов Отечественной войны было три варианта построения собственных биографий. Первый – смириться с положением «винтика» в военной машине, забыть о вчерашней кипучей деятельности и терпеливо выслуживать ордена и чины. Второй вариант подразумевал отставку и «чтение книг» в деревне. Третий – попытаться построить новую Россию на принципах равенства и закона. Многие бывшие сторонники «Агамемнона» выбрали третий путь.

* * *

Проницательный современник, профессор Виленского университета Иван Лобойко утверждал: есть разные формы вольнодумства. «Народное» вольнодумство правительству безвредно: стоит лишь «страданиям народным, мнимым или истинным, дать выход».

Иное дело – «вольнодумство ученых людей, писателей, людей, получивших высшее образование, людей, способных действовать на правительство и на общественное мнение, людей, убежденных в важности своих наблюдений, в своей опытности и проницательности».

«Этому вольнодумству правительство не дает ни малейшего выхода: оно думает, что для него довольно подавить его тотчас, как скоро оно обнаружится». Между тем, рассуждал Лобойко, если такое вольнодумство «иногда и обнаруживается под пером писателей или в обществе высшего круга, то это только искры из того пламени, который кроется в недрах земли». И если власти будут пытаться потушить эти искры – произойдет взрыв, ибо пламя «образованного» вольнодумства «тем яростнее, чем долее тлеет под пеплом в местах скрытых и недоступных» [Лобойко 1951, с. 23–24].

История декабристов показала, что профессор был прав.

Итог отношениям молодых либералов и власти в России конца 1810‐х годов подвел Н. К. Шильдер: «С одной стороны, русская общественная мысль искала себе исхода и разрешения томивших ее вопросов, а с другой – император Александр, разочаровавшись в прежних политических идеалах и став во главе европейской реакции, сделался неожиданно поборником стремлений, не имевших ничего общего с теми мыслями, представителем которых он являлся в лучшую пору своей жизни. Это обстоятельство вызвало во внутренней жизни России перелом, незаметно подготовивший почву для событий, небывалых дотоле в русской истории… Офицерские кружки, в которых велись беседы о язвах России, о закоснелости народа, о тягостном положении солдата, о равнодушии общества к отечественным делам, незаметно превратились в организованные тайные общества» [Шильдер 1898, c. 216].