Капитан Муравьев-Апостол мог не бояться следствия, разбиравшего непосредственный ход «истории»: он не дерзил командиру, в ходе солдатских беспорядков остался верен присяге и до последнего отговаривал солдат своей роты от присоединения к «бунтовщикам». В столице многие знали, что капитан в сложных обстоятельствах «не изменил себе». Обстоятельства «помогли ему обнаружить прекрасный характер и показать, как благородно он мыслит и действует». О Сергее Муравьеве-Апостоле в свете говорили «с большим уважением», и даже те, кто лично не знал его, сожалели, «что гвардия теряет одного из лучших офицеров, который в этой ситуации сделался еще более достойным всеобщего уважения…» [Эйдельман 1975, с. 123–125].
Но через год, осенью 1821 г., началось новое расследование, на этот раз обвиняемыми оказались четверо офицеровсеменовцев. Среди них были капитан Николай Кашкаров, командир «государевой» роты, и полковник Иван Вадковский, командир 1‐го батальона, в который эта рота входила. Оба они сочувствовали солдатам, как и все в полку, презирали Шварца. И у обоих нашлись служебные упущения, способствовавшие, по мнению властей, солдатским волнениям. Кашкаров оказался виновным в том, что не передал по команде составленную для него записку с перечислением наиболее активных в первый период «истории» солдат, «чем пресек возможность начальству и суду… к немедленному отысканию зачинщиков». Вадковский же «не приступил немедленно к отысканию зачинщиков» в «государевой» роте, «утратил» переданное Кашкаровым «донесение, о сем происшествии поданное», обещал солдатам «ходатайствовать у бывшего начальства о прощении 1‐й гренадерской роты и оставил их в скопище в казарме 3‐й фузилерной, чем и доставил нижним чинам случай к произведению беспорядков» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 468. Л. 58–60].
Кроме Кашкарова и Вадковского к следствию были привлечены еще два офицера, близкие друзья и Сергея, и Матвея Муравьевых-Апостолов: штабс-капитан Иван Щербатов и отставной полковник Дмитрий Ермолаев. Ни Ермолаев, ни Щербатов в событиях октября 1820 г. не участвовали; следствие над ними стало примером вопиющего беззакония.
Щербатов, один из ротных командиров Семеновского полка, был в момент беспорядков в отпуске в Москве. Однако он состоял в переписке с Ермолаевым. В одном из писем штабс-капитан «изъяснялся насчет буйственной решимости нижних чинов», считавших, что «лучше идти в крепость, чем оставаться в казарме», как о «благородном чувстве, заслуживающем подражания офицеров». Кроме того, командуя ротой, он «допускал нижних чинов… забавляться неприличными шутками насчет полкового командира».
Ермолаев же – который, по версии следствия, еще во время службы в полку был «болен временною ипохондриею» – оказался виновным, поскольку «по выходе в отставку изготовил вчерне оскорбительное письмо к написанию к полковнику Шварцу». Обвинялся Ермолаев и в том, что «во время службы своей на учениях при нижних чинах смеялся над ним, и в публике… говорил о Шварце много дурного». Кроме того, в письмах к нижним чинам Ермолаев «обвинил 3‐ю гренадерскую роту», которой он командовал до отставки, «в том только, что вышла на площадь, а не на ротный двор» [РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1550. Л. 148; Ф. 16231. Оп. 1. Д. 468. Л. 60–60 об].
Учитывая ход расследования поступков Ермолаева и Щербатова, следует отметить: Сергей Муравьев-Апостол просто не мог в 1821 г. не оказаться под большим подозрением.
Во-первых, Щербатов показал на допросе, что имел «особенную связь и дружбу», а также состоял в переписке с капитаном Муравьевым-Апостолом. Ермолаев тоже подтвердил, что был дружен с капитаном [РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1550. Л. 136об., 139об.]. Фамилия капитана постоянно упоминается в переписке Ермолаева и Щербатова, приобщенной к следственному делу.
Муравьев-Апостол переписывался со Щербатовым, в частности, о событиях в полку. Более того, находившийся в Москве Щербатов узнал подробности «истории» из совместного письма Ермолаева и Муравьева-Апостола. Письмо это было написано 19 октября 1820 г., по горячим следам событий, и перлюстрировано на почте. Естественно, письмо проникнуто сочувствием к нижним чинам и презрением к Шварцу.
Несмотря на неповиновение, солдаты, по словам авторов письма, были готовы «служить государю до последней капли крови». Преданными слугами престолу показали себя и офицеры: «Мы не могли остановить зло, и кто бы его остановил; но ежели люди не предались беспорядкам, обыкновенно сопровождающим подобные случаи», то «сему обязаны офицерам, которые от них не отходили и держали их в некотором повиновении».
Ермолаев и Муравьев-Апостол усматривали истоки солдатского гнева в жестокости Шварца, его неумении командовать полком. Это письмо тоже попало в поле зрения следователей [Письма 2006, c. 260–263; ОР РНБ. Ф. 859 (Н. К. Шильдер). К.40. Д.17. Л. 7–8об.; РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1550. Л. 143об.].
Однако дело было не только в письмах. Ермолаев был заключен под стражу после того, как в сентябре 1821 г. «домогался узнать и видеть арестантов, содержавшихся в лазарете на Охтенском пороховом заводе, невзирая на то, что получил от командира лазарета… отказ в том». В лазарете, между прочим, содержались признанные зачинщиками беспорядков и прогнанные сквозь строй солдаты-семеновцы [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 468. Л. 51об., 60об.; Андреев 1998а, с. 131–132].
Между тем еще в декабре 1820 г. капитан Муравьев-Апостол поручил оставшемуся на свободе унтер-офицеру своей роты, отвечавшему за ротный провиант каптенармусу Федору Бобровскому [РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1551. Л. 116–116об.], пробраться к заключенным в Петропавловской крепости солдатам «под видом доставления хлебов». При этом капитан снабдил Бобровского чужим мундиром и фальшивым удостоверением, что «ему действительно нужно быть в крепости». С поручением Бобровский справился; он принес на волю разные слухи, ходившие среди семеновцев, в частности, о том, что «у нас нет теперича царя… потому что он присягу принимал только на 20 лет, а срок вышел», и о том, что «на Дону все войска взбунтовались». Правда, миссию свою каптенармус не удержал в тайне, следствием чего был донос начальнику Главного штаба князю Петру Волконскому.
Бобровского арестовали, а Волконский писал Васильчикову: «Нужно сделать наистрожайшее исследование по этому предмету, сообщив мне подробности, каким образом это случилось и как караульные могли допустить посторонних лиц к арестантам» [Бумаги 1875, с. 70].
Призванный к ответу, капитан Муравьев-Апостол пояснил, что причины этого поступка были чисто экономическими: необходимо было провести с солдатами «провиантские расчеты». Дело дошло до императора, который приказал «арестовать Муравьева-Апостола на трое суток за то, что он “осмелился” посылать Бобровского “утайкою”, хотя мог бы сделать это, спрося позволения у начальства» [Семевский 1907а, с. 112–113; Бумаги 1875а, с. 452–453]. Формально этим наказанием дело и ограничилось.
Сергея Муравьева-Апостола не привлекли к допросам по делу Ермолаева и Щербатова, вероятно, лишь потому, что в ходе беспорядков он противодействовал солдатам, а с начала 1821 г. служил вне столицы. Однако о его переписке и поступках следствие собирало сведения: по месту новой службы у него был проведен обыск и изъяты бумаги. Впрочем, в бумагах этих «не оказалось ничего, что могло бы заслужить внимание» [Муравьев-Апостол 1950, с. 187; РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1550. Л. 147об.; Ф. 36. Оп. 3/847, св. 2. Д. 14. Л. 98–108].
Летом 1821 г. начальник Главного штаба Петр Волконский отказался перевести Муравьев-Апостол на другое место службы, поскольку он, «быв замешан по делу Семеновского полка, может быть, еще нужен будет к суду» [РГВИА. Ф. 395. Оп. 73, 2 отд., 1821 г. Д. 562. Л. 1]. Тогда же Сергей сообщал отцу слух, который вполне мог оказаться реальностью: «Судебное разбирательство по 1‐му батальону бывшего Семеновского полка было возобновлено… мне, вероятно, придется еще раз ехать в Петербург».
В ноябре – декабре 1821 г. в армии стали распространяться и слухи об аресте Муравьева-Апостола. Так, князь Трубецкой, тоже бывший семеновец, писал ему, что «всю дорогу от Вильны» его «преследовали» неприятные известия о друге, и он «весьма обрадовался, когда, приехав в столицу… узнал, что это одни пустые слухи». Отцу, до которого тоже дошли слухи об аресте сына, Сергей сообщал, что не собирается в «неприятнейшее путешествие» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 132, 173].
Спустя пять лет после «истории» был написан еще один связанный с нею донос, фигурантом которого стал Сергей МуравьевАпостол. В доносе речь шла о том, что вскоре после событий в полку он якобы показывал солдатам некие «письма, которые писали семеновцы преображенцам, прося защитить их»; в этих «письмах» семеновцы просили солдат одной с ними первой гвардейской бригады «стоять дружнее за товарищей» [Мандрыкина 1954, с. 120]. Вероятно, речь шла об анонимных прокламациях, обращенных, в частности, к солдатам Преображенского полка. Автор или авторы прокламаций осуждали неправедную власть, признавали недействительной «невольную» присягу, призывали последовать примеру семеновцев, восстать, взять «под крепкую стражу» царя и дворян и «между собою выбрать по регулу надлежащий комплект начальников из своего брата солдата и поклясться умереть за спасение оных» [Семевский 1907а, c. 83–86, 92–93; Прокламации 1951; Лапин 1991, с. 150–153].
С текстом прокламаций Сергей Муравьев-Апостол был знаком: исследователи давно выяснили, что прокламации были одним из источников «Православного Катехизиса», прочитанного впоследствии перед восставшим Черниговским полком [Шильдер 1903, с. 365; Карацуба 2008, с. 465–466]. Показывал ли кому‐нибудь Муравьев-Апостол эти прокламации, а если показывал – то кому и зачем, осталось неизвестным. Но если бы сведения о подобных разговорах с нижними чинами попали в руки следователей в 1821 г., то могли бы стать причиной больших неприятностей.
Руководивший следствием и судом над офицерами-семеновцами генерал Алексей Орлов, комментируя дело, утверждал: «Слон начинает превращаться в муху» [Сборник 1891, с. 442]. Но суд вынес решение казнить Кашкарова, Вадковского и Ермолаева, а Щербатова «наказать на теле» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 468. Л. 61]. Естественно, приговор этот был составлен в расчете на значительное смягчение: казнить офицеров было решительно не за что, а телесные наказания к дворянам не применялись.
По мере прохождения инстанций приговор смягчался. В августе 1822 г. Аудиториатский департамент Главного штаба постановил: хотя в поступках Вадковского и Кашкарова «и не усматривается никакого умысла», их следует «лишив… всех чинов и орденов, написать в рядовые». Ермолаева и Щербатова следовало «предать… заключению в крепости»: «Ермолаева на два, а Щербатова на один год» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 468. Л. 64–64об.; 69–69об].
Но для того, чтобы приговор вступил в силу и следствие окончилось, необходима была императорская конфирмация, Александр же так и не нашел времени поставить в этом деле точку. Четыре офицера содержались под стражей и ждали решения собственной участи.
Дело было закончено лишь в феврале 1826 г.: вероятно, об офицерах вспомнили лишь тогда, когда друг двоих подсудимых, бывший семеновец Сергей Муравьев-Апостол поднял вооруженное восстание. Николай I распорядился: Вадковского и Кашкарова «посадить в крепость, первого на два с половиной года, а второго на два года, после того отравить на службу в Кавказский корпус, дабы дать случай загладить свой проступок». Ермолаева и Щербатова, «лишив чинов и орденов», отправили «рядовыми в Кавказский корпус впредь до выслуги» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 468. Л. 21].