Поиски виноватых в «истории» начались одновременно с беспорядками. Гвардейское начальство обвиняло прежде всего солдат. Васильчиков называл конкретных виновных, для которых он предлагал наказания от перевода в армейские полки до битья кнутом и ссылки в каторжную работу.

При этом Васильчиков не снимал вину и с полкового командира, который был жесток и несправедлив к солдатам, а во время «истории», «потеряв, к предосуждению своему, твердость духа, допустил себя до того, что, быв побочным зрителем происшествия, сам к ним не вышел и тем дал время своевольству сделаться общим и гибельным для целого полка» [Семеновская история 1870, с. 1810].

Согласно другой, «обвинительной» исключительно для Шварца версии, главным виновником был именно он, патологический садист, мучивший солдат. Дежурный генерал Главного штаба Арсений Закревский утверждал в письме к начальнику штаба, князю Петру Волконскому: беспорядкам в полку «есть не иная причина, как совершенное остервенение противу полковника Шварца, и других побочных причин совершенно никаких нет» [Сборник 1890, c. 109].

Автор полковой истории П. П. Карцов, ссылаясь на материалы полкового следствия, утверждал, что солдаты, недовольные командиром, только ждали повода, чтобы выразить негодование. И такой повод представился: «Во время ученья 16 октября 1820 г., когда не был еще сведен полк и роты учились отдельно, 2‐я рота, кончив ружейные приемы, стояла вольно. Ротный командир, увидя приближавшегося полковника, скомандовал: “Смирно!” При этом один из рядовых, исполнявший естественную надобность, стал во фронт, не успев застегнуть мундир. Тогда Шварц “подбежав к нему, плюнул ему в глаза, потом взял за руку и, проводя по фронту передней шеренги, приказывал рядовым на него, Бойченку, плевать. Сверх того, некоторых из нижних чинов, имеющих знаки отличия военного ордена, он наказал тесаками”» [Карцов 1883b, c. 85; РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1550. Л. 53].

Схожим образом характеризовал командира семеновцев историк М. И. Богданович: Шварц «перед фронтом» «являлся в виде фанатика. На ученьях он выходил из себя, бранился, ревел диким голосом, бросал шляпу оземь, топтал ее ногами; нередко случалось ему ложиться на землю, чтобы лучше видеть, хорошо ли на марше солдаты вытягивают носки – “игру носков”, как выражался сам Шварц». «Не проходило в полку ни одного учения без палок, не довольствуясь тем, Шварц бил солдат своеручно, дергал их за усы, заставлял их плевать в лицо один другому и томил беспрестанными учениями даже в воскресные дни и праздники» [Богданович 1871, c. 491–492; Лапин 1991].

Но вполне возможно, что садизм Шварца был в ходе следствия несколько преувеличен. Преувеличение могло быть плодом договоренности: 1‐й батальон полка оказался в Петропавловской крепости, солдат двух других батальонов в итоге отвели в Свеаборг и Кексгольм. Естественно, на время следствия солдаты не были изолированы друг от друга, к ним имели доступ и офицеры – и, соответственно, какие угодно версии могли сочиняться достаточно свободно. Но даже в том случае, если все в этих рассказах – правда, вряд ли именно эти «зверства» стали причиной «истории». Тот же рядовой Бойченко, на которого Шварц велел плевать, служил во 2‐й фузилерной роте, а первой заявила о «неудовольствии» 1‐я гренадерская рота. Кроме того, за 7 месяцев, которые Шварц командовал Семеновским полком, было два инспекторских смотра, на которых солдаты имели право жаловаться на командиров. Однако они «не только никаких жалоб не объявляли, но еще отозвались довольными» [Семеновская история 1870, с. 1786; Бумаги 1875а, с. 433, 234–235; РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1554. Л. 289].

Есть и вполне логичная версия, обвинявшая в произошедшем самого Васильчикова и других гвардейских начальников. Согласно ей, бытовая жалоба «государевой роты» – солдаты которой были виновны только в том, что их жалоба «принесена была в совершенно неуместную пору» [Карцов 1883a, c. 700] – переросла в «историю» потому, что рота была арестована и отправлена в крепость. Николай Тургенев справедливо отмечал в дневнике: «Главная ошибка состояла в том, что первую роту посадили в крепость. Прочие не хотели ни к чему приступить без сей роты и требовали ее с ними соединения. В течение сих двух дней Василь[чиков] и генералы сидят в Главном штабе и советуются… Едва ли из мухи эти господа не сделали слона! Кто же виноват, что они не знали, что делать?» [Тургенев 1921, c. 245].

О том, что столичные военные власти «из мухи сделали слона», можно прочесть и в письмах современников: «Наш корпусной [командир] Васильчиков себя замарал, потерялся и струсил, из мухи сделал слона», «Васильчиков в сей истории вел себя как нельзя хуже, потерялся совершенно и выслал против людей невооруженных заряженную конную артиллерию, конногвардию, пехоту с боевыми патронами. Полки драгунский и уланский прискакали сюда во весь карьер из Петербурга и Стрельны. Словом сказать, навели всеобщий ужас на горожан и сделали из мухи слона. Вся столица принимает большое участие в семеновцах и негодует на начальников, кои везде соблюдают только личные свои выгоды…» [Лапин 1991, с. 191].

Подобный отзыв читаем в мемуарах декабриста Андрея Розена, служившего в 1820 г. в гвардии: Васильчиков ошибся, «сделав из мухи слона. Всякий начальник впадет в ту же ошибку, если будет действовать по внушению или страсти своей или под влиянием напрасных опасений или предубеждений, – тогда все устрашены были карбонаризмом. Когда есть закон и суд, то они должны были разобрать жалобу этих недовольных, требовать к допросу не массу, а уполномоченных, выслушав показания свидетелей, и дело было бы окончено правильно, тихо и спокойно» [Розен 1984, c. 75].

Семеновская история окончилась плачевно: полк был раскассирован. Шварц, приговоренный поначалу к смертной казни, был отправлен в отставку. Некоторые особо активные солдаты были подвергнуты телесному наказанию и сосланы в Сибирь. Других перевели в Оренбургский, Сибирский и Кавказский корпуса и в полки 1‐й армии.

Император признал: офицеры-семеновцы были «совершенно непричастны» к истории, более того, они «старались восстановить потерянный порядок». Но остановить солдат им не удалось – и этим офицеры «доказали свое неумение обходиться с солдатами и заставлять себе повиноваться» [Высочайшие приказы 1821, приказ от 2 ноября 1820 г]. Офицеров перевели в армейские полки, «сохранив им преимущество гвардейских чинов» – то есть добавив два чина при переводе.

После окончания «истории» Сергей Муравьев-Апостол проводил время в «невероятных хлопотах». У него было много дел: плывший в Свеаборг семеновский батальон попал в бурю, часть его была «прибита… в Ревель» – и Муравьев был послан туда «для командования». Вернувшись, он сдавал ротное хозяйство новому командиру, и сдавал «в ужасном беспорядке» [Письма 2006, с. 268, 270; ОР РНБ. Ф. 859 (Н. К. Шильдер). К. 40. Д. 17. Л. 51; РГВИА. Ф. 2584. Оп.1. Д. 1556. Л. 31, 40, 41]. Кроме того, по воспоминаниям Матвея, брату «поручено было отводить роты раскассированного полка в Царское Село для передачи армейским офицерам», которые сопровождали солдат на новые места службы [МуравьевАпостол 1922, с. 41].

Матвей вспоминал, что «пред выступлением с последней ротой» в Царское Село Сергей Муравьев «явился к Шварцу. Он взял его за руку, подвел к образу… и сказал:

– Бог свидетель, что я не виноват! Мне сказали, что полк этот состоит из бунтовщиков. Я, дурак, и поверил. Теперь сознаю, что я сам не стою последнего солдата полка, который я погубил» [Муравьев-Апостол 1922, с. 41].

Вигель вспоминал: «в первой половине ноября» 1820 г. «шедши пешком по Гороховой улице, встретил я Сергея Муравьева с каким‐то однополчанином. “Что с вами? – спросил я его, – мне кажется, вы нездоровы”. – “Нет, здоров, – отвечал он, – только не весел: радоваться нечему”. – “И полноте, – сказал я, – скоро царь придет; он не даст детей своих в обиду; потерпите, надейтесь”. Грустно взглянув на меня, промолвил он: “Vivеrе in sperando, morire in cacando”[2], – поклонился и пошел далее. Боюсь, сказал я себе, что он что‐то недоброе замышляет» [Вигель 2003b, с. 979].