Политика эта в конце 1810‐х годов была крайне непоследовательной. Образованные дворяне Александровской эпохи не могли не видеть, что, пока они обсуждают отмену крепостного права, конституцию, либерализацию общественной и церковной жизни, набирает силу противоположная тенденция: тенденция, говоря сегодняшним языком, «закручивания гаек».

Естественно, что гвардейская «вольница» привела к падению дисциплины в войсках. Официальные документы Гвардейского корпуса содержат немало сведений о дисциплинарных проступках офицеров. Они, стоя в карауле у городской заставы, могли забыть внести в списки выезжающих из города графа Аракчеева или морского министра маркиза де Траверсе, могли – «в фуражной шапке, в расстегнутом мундире, в рейтузах и без шпаги» – случайно попасться на глаза великому князю Николаю Павловичу, могли и просто быть «неисправными» в карауле «у присутственных мест».

Далеко не все офицеры «перо и книгу брали в руки» и действовали «на поле мысли»; некоторые из них, «нарядясь в штатские фраки и сертуки», приставали к гуляющим по улицам женщинам, заводили скандалы и с ними, и с их мужьями. «И когда полиция вступалась с намерением отдалить нахала, то они сказывались, что они – офицеры гвардии, которых полиция не имела права брать» [РГВИА. Ф. 14664. Оп. 1. Д. 744. Л. 6 об., 32 об., 41 об., 176 и др.; Толстой 2001, c. 175–176].

Но реакция императора и тех, кто исполнял его волю, была, мягко говоря, неадекватной. Власти не ограничивались наказанием конкретных виновных, они «подтягивали дисциплину» в масштабе всей гвардии и – шире – армии. В 1817 г. командиром Гвардейского корпуса – вместо Милорадовича – стал Илларион Васильчиков; впрочем, Милорадович остался столичным генерал-губернатором. В 1819 г. был переведен в армию Николай Сипягин, место начальника штаба Гвардейского корпуса занял генерал-майор Александр Бенкендорф. В том же году закрылся «Военный журнал».

Военный историк А. А. Керсновский писал, что после войны армию постепенно стала «засасывать» «вязкая трясина мелочей»: «Вальтрапы и ленчики, ремешки и хлястики, лацканы и этишкеты сделались их хлебом насущным», «в 1815–1817 годах не проходило месяца, чтобы не издавались новые правила и добавления к оным, усложнявшие и без того сложный… строевой устав. Замысловатые построения и перестроения сменялись еще более замысловатыми. Идеально марширующий строй уже не удовлетворял – требовались плывущие стены!». «Особенно тяжело пришлось гвардии, бывшей все время на глазах государя и становившейся в первую очередь объектом все этих жестоких нововведений», – констатировал Керсновский [Керсновский 2017, c. 298].

«Экзерцицмейстерская ловкость», которой требовали от солдат и офицеров, раздражала и обижала не только их. Недовольство сквозит, например, в письмах великого князя Константина Павловича.

Константин, воспитанный отцом, императором Павлом, в Гатчине и с детства любивший фрунт, с нескрываемой иронией писал Сипягину: «Я более двадцати лет служу и, могу правду сказать, даже во время покойного государя был из первых офицеров во фронте, а ныне так перемудрили, что и не найдешься… Я таких теперь мыслей о гвардии, что ее столько учат и даже за десять дней приготовляют приказами, как проходить колоннами, что вели гвардии стать на руки ногами вверх, а головами вниз и маршировать, так промаршируют» [Шильдер 1898, с. 16–17].

Не нравилась ситуация в армии и российским генералам. Командир 6‐го пехотного корпуса генерал-лейтенант Иван Сабанеев жаловался начальнику штаба 2‐й армии генерал-майору Павлу Киселеву: «Учебный шаг, хорошая стойка, быстрый взор, скоба против рта, параллельность шеренг, неподвижность плеч и все тому подобное, ничтожные для истинной цели предметы, столько всех заняли и озаботили, что нет минуты заняться полезнейшим. Один учебный шаг и переправка амуниции задушили всех от начальника до нижнего чина».

И добавлял в другом письме: «Каких достоинств ищут ныне в полковом командире? Достоинство фронтового механика, будь он хоть настоящее дерево… Нигде не слышно другого звука, кроме ружейных приемов и командных слов, нигде другого разговора, кроме краг, ремней», «солдатского туалета и учебного шага» [Заблоцкий-Десятовский 1882, с. 86].

Такого же мнения придерживался и дежурный генерал Главного штаба Арсений Закревский: «Ни в чье командование корпусом гвардейским не назначали таких командиров, как теперь, и полагаю, что с сего времени гвардия будет во всех отношениях упадать, кроме ноги, на которую особенное обращают внимание… ноги без головы куда ж годятся?.. Война – и гвардия наша будет пренесчастная» [Сборник 1891, с. 222].

Кроме того, в 1810 г. начался – в виде эксперимента – процесс введения в России военных поселений. В 1816–1817 гг. процесс этот стал необратимым. Про военные поселения написано много: послевоенный экономический кризис привел к тому, что содержание миллионной армии стало России не по карману, а демобилизация солдат – в условиях рекрутского набора – оказалась невозможной. Идея состояла в том, чтобы «поселить» солдат на землю, заставить их кормить самих себя, то есть хотя бы отчасти сделать армию самоокупаемой. Историки считают, что поселения «задумывались как специфический государственный институт, и их введение нужно рассматривать как серию мероприятий (пусть и паллиативных по своей сути), призванных сократить государственные расходы на армию, стабилизировать экономику страны», ликвидировать рекрутские наборы, «путем создания зажиточного военно-земледельческого сословия расширить социальную базу самодержавия» [Ячменихин 2006, c. 320]. Некоторые исследователи и вовсе усматривают в идее военных поселений часть «либерального модернизационного проекта» Александра I [Кандаурова 2009, c. 13].

Можно спорить, было ли в идее военных поселений здравое зерно. Пестель, умный и дальновидный современник, прекрасный специалист в военном деле, например, утверждал, что государственные «выгоды» от поселений – «мнимые»: в военное время поселения не спасут страну от рекрутского набора, соединение военного и крестьянского сословий, оседлость солдат лишает армию «воинского духа». Кроме того, хотя поселения и давали возможность государству содержать армию «без особых на то издержек», поселенцы освобождались от «всякого вида податей» – а значит, государство вполне могло оказаться в финансовом проигрыше. Поселения, по мнению Пестеля, пагубны и для государственной безопасности: поселенцы образуют вооруженное «особое государство», живущее по своим законам, – «между тем как остальное государство», в случае поселения всей армии, останется без всякой защиты.

«Одна мысль о военных поселениях… наполняет каждую благомыслящую душу терзанием и ужасом. Сколько пало невинных жертв для пресыщения того неслыханного зловластия, которое с яростью мучило несчастные селения, для сего заведения отданные!.. И все сие для удовлетворения неистовому упрямству одного человека», – эмоционально утверждал Пестель [Пестель 1958, c. 161–162].

Вводя поселения, император не оглядывался на мнение подданных. Против такой формы организации армии выступали не только армейские оппозиционеры, но и крупные военачальники. Император никого не слушал, он утверждал, что поселения «будут во что бы ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова» [Шильдер 1898, с. 26]. Во главе пехотных поселений встал Аракчеев, во главе кавалерийских – генерал Иван Витт.

Военные поселения оказались постоянным источником недовольства. Солдаты и поселенцы, которым объясняли «выгоды» нового устройства армии, «от всех этих несказанных благодеяний» приходили «в страх и онемелость» [Шильдер 1898, с. 32]. Летом 1817 г. происходили волнения в Бугском казачьем полку, поселяемом в Херсонской губернии; тот же Пестель, рассказывая на следствии о «московском заговоре», называл поводом к цареубийственному замыслу «известия» «о тех ужасах, которые якобы происходили в Новгородской губернии при введении военных поселений» [Пестель 1927, с. 112]. В 1819 г. вспыхнул и был жестоко подавлен бунт в Чугуевских поселениях. «Военные поселения представили мне страшную картину несправедливостей, притеснений, наружного обмана, низостей – все виды деспотизма», – показывал декабрист Гавриил Батеньков, много лет прослуживший под началом Аракчеева [Батеньков 1976, c. 95].

В 1819 г. началось растянувшееся на несколько лет «университетское дело»; первой жертвой пал Казанский университет. Проведенная Михаилом Магницким университетская ревизия заклеймена в большинстве мемуаров и исследований. Так, М. В. Нечкина утверждала, что Магницкий «учинил в университете настоящий разгром», а С. В. Мироненко видел в ревизии начало широкого «наступления на университеты» [Нечкина 1955а, с. 279; Мироненко 1989, с. 210–211]. В современной исследовательской литературе делаются попытки взглянуть на эту ревизию по-другому, доказать, что в деятельности университета были «несомненные вопиющие недостатки, злоупотребления и должностные преступления» – и именно с ними в первую очередь боролся Магницкий. После ревизии Магницкий был назначен попечителем Казанского учебного округа.

Но даже соглашаясь с необходимостью этой ревизии и «исправления недостатков», нельзя не увидеть в ее последствиях торжества «обскурантизма»: «решено было ввести преподавание богопознания и христианского учения, уволить “ненадежных” профессоров, учредить должность директора для экономической, полицейской и нравственной части, преобразовать гимназию и главное народное училище». Преподавание в университете стало вестись исключительно в соответствии с «духом Святого Евангелия», причем с этим «духом» следовало согласовывать все дисциплины: физику, историю, астрономию, словесность.

А. Ю. Минаков детально анализирует инструкцию директору Казанского университета, которую Магницкий подписал в январе 1820 г. Согласно этой инструкции, в преподавании философии нужно было следовать утверждению, что «все то, что не согласно с разумом Священного Писания, есть заблуждение и ложь». Правоведение должно доказывать, что «правление монархическое есть древнейшее и установлено самим Богом», «профессора физики, естественной истории и астрономии, согласно инструкции, обязаны были “указать на премудрость Божию и ограниченность наших чувств и орудий для познания непрестанно окружающих нас чудес”». На занятиях же по истории студенты должны были усвоить, что «Отечество наше в истинном просвещении упредило многие современные государства», а доказывать это следовало, в частности, «распоряжениями по части учебной и духовной Владимира Мономаха» [Минаков 2018, c. 153–155].

Эта инструкция казалась Магницкому недостаточной: в 1823 г. он предложил министру Голицыну вообще запретить преподавание философии – и с этим его «мнением» на заседаниях Главного правления училищ спорил Иван Матвеевич [Емельянов 2014].