В январе 1818 г. в Москве было организовано второе тайное декабристское общество – Союз благоденствия.
Историки долго спорили о том, что представлял из себя Союз благоденствия. Пыпин считал, что его основатели хотели «заявить о нем правительству и просить его содействия» [Пыпин 2001, c. 393]. Пыпину возражала Нечкина, ставившая знак равенства между тайным и революционным обществом. Она удивлялась, зачем общество – если оно преследовало вполне благонамеренные, легальные цели – «оставалось тайным» [Нечкина 1955a, c. 186–187]. По ее мнению, этот Союз, как и предыдущий, был организацией революционной.
Сегодня Союз благоденствия мало кто из историков считает революционной организацией. Самое многочисленное тайное общество в России 1820‐х годов задумывалось вовсе не как собрание революционеров, стремящихся во что бы то ни стало убить царя и разрушить самодержавие. Между деятельностью Союза благоденствия и последующими событиями на Сенатской площади можно уловить лишь весьма условную связь. И это хорошо видно при анализе устава общества (Об уставе см.: [Пыпин 2001, c. 361–446; Дубровин 2009, c. 219–233; Чернов 1960, c. 1–45; Нечкина 1955a, c. 185–212; Андреева 2009, c. 340–362] и др.).
Устав декларировал: целью Союза было «споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия, к коей она самим творцом предназначена» [Устав 1951, c. 241–242]. Ничего, противоречащего «видам правительства», в Союзе – согласно уставу – быть не могло: он создавался для того, чтобы обратить «собственную волю» частных людей «к цели правительства, к пользе общей». Устав гласил: «Всякий член имеет право учреждать или быть членом всякого рода правительством одобренных обществ… Вступление же в такие общества, кои правительством не одобрены, членам союза воспрещается, ибо он, действуя к благу России и, следовательно, к цели правительства, не желает подвергнуться его подозрению» [Устав 1951, c. 240, 248–249].
Вопрос в данном случае состоит в том, кого именно члены тайного общества понимали под «правительством»: императора окружали разные люди, выражавшие разные мнения относительно происходивших в России и в Европе политических процессов. Понятно, что Союз благоденствия не мог был создан для поддержки ортодокса-консерватора графа Аракчеева, начальствовавшего над канцелярией Комитета министров и тем самым имевшего непосредственное отношение к «правительству». Почти ничего не говорится в уставе и о военной сфере деятельности «правительства» – несмотря на то, что многие члены Союза были офицерами, а послевоенное положение армии оставляло желать лучшего.
Деятельность членов Союза благоденствия должна была охватывать «четыре главные отрасли»: «человеколюбие», «образование», «правосудие» и «общественное хозяйство». Две из них – «человеколюбие» и «образование» – дублировали деятельность возглавлявшихся князем Голицыным государственных и общественных организаций.
Как следует из текста устава, Союз благоденствия «вменял» себе в «святую обязанность» распространение «истинных правил нравственности и просвещения» [Устав 1951, c. 241–242].
И эта благая цель полностью согласовалась с целью Министерства духовных дел и народного просвещения. Согласно «Учреждению» этого министерства, оно как раз и должно было блюсти «истинное просвещение». Авторы «Учреждения» утверждали, что основанием такого просвещения должно быть «христианское благочестие». Авторы устава тоже считали истинную веру необходимой принадлежностью «образования». Члены Союза были обязаны «распространять истину» о том, что «человек не иначе, как с помощью веры может преодолеть свои страсти, противостоять неприязненным обстоятельствам и таким образом шествовать по пути добродетели» [Устав 1951, c. 265].
Устав признавал желательность вступления в ряды Союза благоденствия священников. Вполне в духе «внутренней церкви» Голицына устав утверждал, что «вера наша состоит не в наружных только признаках, но в самых делах наших» [Устав 1951, c. 266]. Духовные особы, состоявшие в Союзе, должны были «иметь надзор» за своими собратьями, «вне союза состоящими», сообщать в Союз «замечания свои насчет их поведения, дабы он мог споспешествовать трудам добродетельных и уничтожать козни порочных» [Устав 1951, c. 267].
Устав Союза благоденствия утверждал: под надзором этой организации должны были «находиться все без исключения народные учебные заведения» [Устав 1951, c. 243]. Однако «заведение и устройство училищ» было предметом деятельности входившего в министерство Департамента народного просвещения. Союз благоденствия должен был заниматься сочинением и переводом «книг как хороших учебных, так и тех, кои служат к изяществу полезных наук» [Устав 1951, c. 244]. Но составление учебных пособий тоже было прерогативой этого департамента.
Союз собирался «исправлять нравы» «изданием повременных сочинений, сообразных степени просвещения каждого сословия, сочинением и переводом книг, касающихся особенно до обязанностей человека» [Устав 1951, c. 243]. Но цензура, которую эти «сочинения» не могли миновать, опять‐таки находилась в ведении министерства Голицына.
Характерны и планы Союза благоденствия в сфере «человеколюбия». «Под надзором союза» должны были состоять, согласно уставу, «все человеколюбивые заведения в государстве, как то: больницы, сиротские домы и т. п., также и места, где страждет человечество, как то: темницы, остроги и проч.» [Устав 1951, c. 243]. И это вполне согласовалось с деятельностью возглавлявшегося тем же Голицыным Императорского Человеколюбивого общества и основанного им же Попечительного общества о тюрьмах. Вообще членам Союза предписывалось работать в тесном контакте с этими организациями, уговаривать «соотечественников к составлению человеколюбивых обществ и заведений» и вступать «во все, уже ныне существующие» [Устав 1951, c. 262].
Союз благоденствия собирался снабжать «праздношатающихся людей работами, стараясь помещать их сообразно их способностям и учреждая рабочие заведения, в которых бы упражняющиеся находили верное и безнуж[д]ное пропитание» [Устав 1951, c. 262]. Императорское же человеколюбивое общество старалось «выводить из состояния нищеты тех, кои трудами своими и промышленностью себя пропитать могут». Человеколюбивое общество создавалось, в частности, «для призрения дряхлых, увечных, неизлечимых и вообще к работам не способных»; члены Союза благоденствия собирались «устраивать пристанища» «для таких, которые уже не в силах кормиться трудами своими» [Устав 1951, c. 262].
Конечно же, сфера деятельности Союза – в той мере, в какой она была заявлена в уставе, – была шире сферы деятельности голицынских организаций. В частности, по его «ведомству» не проходили две из четырех «отраслей» Союза: «правосудие» и «общественное хозяйство». И если «общественное хозяйство» хоть в какой‐то мере интересовало Голицына (в докладе об образовании Библейского общества утверждалось, что «чтение Священного писания» благотворно влияет «на поощрение к промышленности»; доверенным лицом Голицына был министр финансов Дмитрий Гурьев), то «правосудием» князь, по-видимому, не интересовался вовсе.
Но в реальности основная работа членов Союза шла как раз в области литературы, просвещения, благотворительности и т. п. Конечно, авторы устава понимали: коль скоро они собираются сотрудничать с правительством, вторгаясь в компетенцию Голицына, им придется иметь дело и с его министерством, и с ним самим.
Организуя, к примеру, Общество для заведения училищ по методе взаимного обучения (1819), они не могли не знать, что оно быстро стало подразделением Министерства духовных дел и народного просвещения [Месяцеслов 1820, c. 711]. По делам ланкастерского обучения члены общества тесно общались с министерскими чиновниками.
Таким же подразделением министерства было и Вольное общество любителей российской словесности, которое многие исследователи считали и считают «легальным» филиалом Союза благоденствия. Либеральные журналы 1820‐х годов были наполнены славословием в адрес Голицына и Библейского общества.
Факты свидетельствуют, что роль Союза благоденствия в русском обществе 1820‐х годов была сходна с ролью Библейского общества. Библейское общество существовало для поддержки религиозных инициатив министра, Союз же благоденствия – для поддержки его просветительских и гуманитарных инициатив.
И сам император, и его приближенные знали о существовании Союза, участники его тоже были в курсе, что правительство наблюдает за их действиями. Но, по словам Николая Тургенева, надзор не беспокоил членов Союза благоденствия, они «сохраняли полное спокойствие», поскольку были уверены, что никому не внушают «страха», а «правительство никогда не сможет предъявить» Союзу «каких‐либо обвинений по той простой причине, что для этого не имелось никаких поводов» [Тургенев 2001, с. 61, 62].