Из показаний и мемуаров Матвея Муравьева-Апостола следует: ища себя в послевоенной российской реальности 1810‐х годов, молодые люди, прошедшие войну, «вдались» не только военным и политическим, но и «мистическим» наукам. После войны братья увлеклись модным магнетизмом. Матвей читал «все, что о нем писалось», вместе с Сергеем он ставил неудачные опыты над собственным камердинером [Муравьев-Апостол 1950, с. 224; Муравьев-Апостол 1922, с. 76]. Были братья и масонами: состояли, в частности, в близкой к тайным обществам ложе Трех добродетелей. Однако в масонстве оба быстро разочаровались. Младший брат, обрядоначальник ложи, письменно отказался от этой должности и в 1819 г. порвал с масонством, старший же в 1820 г. был исключен из той же ложи «за длительное непосещение» [Серков 2001, с. 1103].

Но магнетизм и масонская деятельность, даже вкупе с учением, не удовлетворяли ни братьев, ни их сверстников. Давно отмечено, что послевоенная эпоха в России – это время возникновения множества разнообразных «тайных обществ и действительных, и воображаемых». Словом, это была «эпоха тайных обществ» [Пыпин 2001, с. 380; Бокова 2003].

Образовывались полковые артели, политические клубы, кружки, в которые, наряду с офицерами, вступали и их штатские единомышленники. Так, в 1815 г. образовалась артель в Семеновском полку: офицеры «сложились, чтобы иметь возможность обедать каждый день вместе», а после обеда – обсуждать политические события и читать иностранную прессу [Якушкин 2007, c. 9]. В среде гвардейских квартирмейстеров существовала Священная артель, «мыслящий кружок», участники которого беседовали «о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими в тайне» [Пущин 1988, c. 56].

Артель была и в гвардейском Измайловском полку. В Москве возникло Военное общество и т. п. Все такого рода организации были тайными, но «их “тайна” – только принятая форма собраний, – негласных, более или менее замкнутых, непубличных» [Пресняков 1925, c. 35]. Между тайным и антиправительственным объединением поставить знак равенства пока еще было невозможно.

Такого же рода был и основанный в середине 1810‐х годов в Петербурге Союз спасения. Четверо из шести его основателей: Александр и Никита Муравьевы, Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы – были представителями «муравейника». Кроме того, четверо – братья Муравьевы-Апостолы, Иван Якушкин и Сергей Трубецкой – служили на момент образования общества в Семеновском полку, а еще двое – Александр и Никита Муравьевы – были гвардейскими квартирмейстерами.

Процесс создания первого Союза его основатели описали на следствии. Судя по показаниям подследственных, мысль организовать общество первому пришла в голову Александру Муравьеву – тогда полковнику Генерального штаба. «Я был в числе лиц, начинавших тайное общество», – показывал он [Муравьев 1927, с. 6]. «Александр Муравьев предложил мне составить общество, имеющее целью введение в России монархического представительного правления. По сему случаю пригласил он к себе Сергея и Матвея Муравьевых-Апостол[ов], Якушкина и меня», – показывал Никита Муравьев [Муравьев 1925, с. 305]. «Первые, которые решились основать тайное общество… были: Александр, Никита, Сергей и Матвей Муравьевы, Князь Сергей Трубецкой и я», – утверждал Иван Якушкин [Якушкин 1927, с. 55].

Сергей Муравьев-Апостол получил приглашение вступить в общество от Никиты. «Я был принят в тайное общество Никитою Муравьевым», – показывал он [Муравьев-Апостол 1927, с. 256]. Матвея же, как и Никиту, пригласил присоединиться к основателям Александр Муравьев [Муравьев-Апостол 1950, с. 198].

Дату основания первого тайного общества основатели запомнили по-разному. Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы утверждали, что это было в 1817 году [Муравьев-Апостол 1927, с. 256; Муравьев-Апостол 1950, с. 188, 198, 224]. Александр Муравьев год основания точно не вспомнил, показывая, что общество возникло «в 1816 или 1817 году» [Муравьев 1927, с. 6]. На 1816 годе настаивали Никита Муравьев и Иван Якушкин [Муравьев 1925, с. 305; Якушкин 1927, с. 55]. А Сергей Трубецкой называл точную дату: «Первое начатие общества приняло здесь в Петербурге в 1816‐м [году] 9‐го февраля» [Трубецкой 1925, с. 9].

Название этой первой организации ее участники тоже точно не запомнили. Никита Муравьев настаивал, что она называлась именно Союзом спасения [Муравьев 1925, с. 304, 305]. Пестель, один из первых принятых, утверждал, что она называлась Обществом истинных и верных сынов отечества, а «о наименовании… общества Союзом спасения никогда… не слыхал» [Пестель 1927, с. 154]. Сергей Муравьев-Апостол утверждал, что тайное общество «не имело никакого наименования» [МуравьевАпостол 1927, с. 273]. «Не помнили» название своей организации ее основатель Александр Муравьев и вступивший в нее вскоре после основания Михаил Лунин [Муравьев 1927, с. 16, 18; Лунин 1927, с. 116]. Не упомянул в показаниях название общества и Сергей Трубецкой.

М. В. Нечкина считала, что Союз спасения – «первая русская революционная организация… с которой и начинается в собственном смысле этого слова движение декабристов» [Нечкина 1955а, c. 81]. Вряд ли в данном случае она права. Во-первых, вызывает вопросы сам термин «движение декабристов»: на разных этапах существования тайных обществ его участники преследовали разные цели, разные идеи приводили в общества и отдельных его участников. Соответственно, о едином, связанном общей целью и цельной идеологией «движении» в данном случае говорить не приходится.

А во‐вторых, в Союзе спасения шли споры о том, что есть «благо России»: противодействие ли немцам на русской службе, «монархическое представительное правление», необходимость «даровать свободу крепостным крестьянам и для того пригласить большую часть дворянства к поданию о том просьбы государю императору» или борьба с «беззаконными действиями чиновников». Молодые офицеры старались «увеличить [число] сочленов елико возможно, имея в предмете выбирать оных с качествами душевными и с нравственностию твердою». Кроме того, «правила» Союза «возбраняли членам говорить свои мнения и сближаться с людьми чиновными и пожилыми, полагая их уже наперед противными всякой перемене того порядка, к которому они привыкли и в котором родились» [Пестель 1927, c. 101; Трубецкой 1925, с. 9; Муравьев 1925, с. 304].

Сергей Муравьев-Апостол показывал, что молодые люди, занимавшиеся политическими науками, «вскоре восчувствовали желание видеть в отечестве своем представительное устройство, сообщили друг другу свои мнения, соединились единством желаний»; именно в этом Муравьев-Апостол видел «зародыш тайного общества политического». При этом он утверждал, что «первые члены общества были все люди молодые без опытности и без силы» и не знали, какими средствами достигнуть желаемого. «Воспоминаю теперь одно бывшее совещание в казармах Семеновского полка… где именно было положено, что так как мы не имеем никаких средств к введению представительного порядка в России, то и должны ограничиться действием на умы и приобретением членов» до того момента, пока «общество усилится», – утверждал он [Муравьев-Апостол 1927, с. 273, 274].

Ни о каких конкретных «революционных действиях» Союза историкам не известно. «Похоже, что на практике кроме споров вокруг устава, бурного обсуждения текущих политических дел и приема новых членов Союз спасения ничем не ознаменовал своего существования», – справедливо утверждает В. М. Бокова [Бокова 2003, с. 263].

Но Союз спасения – при том, что для власти он был безопасен, – стал первым, еще робким сигналом того, что власть теряет доверие мыслящего общества. Осенью 1817 г. возник – и сразу же был оставлен – «московский заговор», когда молодые конспираторы решили убить императора в Москве.

Повод, в связи с которым возник цареубийственный план, заговорщики трактовали по-разному. Многие из них подтвердили на следствии, что план возник вследствие письма из Петербурга, от Сергея Трубецкого. В письме говорилось, что император намеревается бросить Россию и уехать со всем двором в Варшаву.

Причины, по которым это было нужно императору, участники «московского заговора» запомнили тоже по-разному. Никита Муравьев утверждал, что из Варшавы император собирался издать «манифест о вольности крепостных людей и крестьян», этот «манифест» мог сподвигнуть народ на применение оружия «противу дворян»; государь же, пользуясь «всеобщим смятением», собирался присоединить принадлежавшие России бывшие польские губернии «к новому царству». Якушкин показывал, что государь таким образом якобы хотел «привлечь к себе привязанность поляков, дабы иметь в них верную опору в случае сопротивления в России угнетениям, угрожающим ей при учреждении военных поселений и прочее». Трубецкой писал, что он действительно «полагал», что император вскорости объявит о присоединении «российско-польских провинций к Царству Польскому», а о других «мнимых намерениях государя императора» ничего на следствии сказать не смог [Муравьев 1925, c. 306; Якушкин 1927, с. 52; Трубецкой 1925, с. 49].

Сначала заговорщики решили – для того чтобы выбрать из своих рядов цареубийцу – «бросить жребий». Иван Якушкин, страдавший от неразделенной любви, вызвался сам, «не хотя повергнуть себя жребию» и стремясь «пожертвовать собой, дабы спасти Россию от погибели» [Якушкин 1927, c. 52–53]. Но Сергей Муравьев-Апостол, «быв болен нарывом на щеке», письменно высказался против, видя «скудность средств их и совершенную невозможность начинания какого‐либо действия». Письмо Сергей вручил Матвею «для прочтения» на собрании заговорщиков [Муравьев-Апостол 1927, с. 277, 256].

В итоге замысел был оставлен, император остался цел.

Дело было, конечно, не в том, что царь в 1817 г. решил переехать в Польшу, отдать Польше российские территории или специально спровоцировать в России крестьянский бунт. И не в том, что к 1817 г. он отказался от реформаторских замыслов; это произошло позже. Дело было в другом: молодые офицеры впервые поняли, что для реализации планов реформ они императору не нужны. В крупных государственных начинаниях – будь то переезд императора в Варшаву, конституционная реформа или решение крестьянского вопроса – к их советам никто прислушиваться не собирается. И к реальной российской политике они, при всей учености и влюбленности в «Агамемнона», никакого отношения иметь не будут.

Год спустя Александр Муравьев получил возможность почувствовать на себе отношение императора к собственным антикрепостническим идеям. Возражая одному из «обскурантов», публично критиковавшему идею отмены крепостного права, но желавшему при этом конституции, он написал записку, которую сумел передать царю. В записке, между прочим, были такие слова: «Непостижимо, как можно с таким восхищением говорить о собрании представителей и в то же время оскорблять вольность и противиться сообщению мыслей!» [Муравьев 1986, c. 133].

Получив записку, монарх, согласно воспоминаниям Сергея Трубецкого, прочел ее и сказал: «Дурак! не в свое дело вмешался» [Трубецкой 1983, c. 223]. А в мае 1818 г. отвечавший за цензуру министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Голицын предписал «обратить внимание» на «издаваемые журналы и другие сочинения, дабы в них ни под каким видом не было печатаемо ничего ни в защищение, ни в опровержение вольности или рабства крестьян не только здешних, но и иностранных, ни вообще материй, касающихся до распоряжения правительства» [Семевский 1888, с. 405].

Ни в 1817, ни в 1818 гг. разрыва молодых либералов и власти не произошло. В 1819 г. император благосклонно отреагировал на записку Николая Тургенева «Нечто о крепостном состоянии». Написанная достаточно осторожно, она тем не менее хорошо передавала взгляды декабриста: «Не зная и не смея угадывать намерения правительства насчет общего освобождения крестьян, можно, однако же, быть уверену, что оно будет предпринимать все возможные по обстоятельствам меры к достижению сей благотворной цели. Дух справедливости, ознаменовавший наше правительство в глазах целой Европы, позволяет ожидать, что еще в настоящее царствование, столь славное многими победами, совершится славнейшая победа справедливости над несправедливостью, просвещения над варварством, света над тьмою». Кроме того, Тургенев в записке осуждал запрет на гласное обсуждение крестьянского вопроса: «Нет сомнения, что благонамеренные и пристойные суждения о предметах сего рода в журналах и в книгах могли бы принести великую пользу; вреда же никакого» [Тургенев 2001, c. 539, 550].

Александр поручил графу Милорадовичу «передать свое благоволение автору». При этом монарх обещал – для облегчения участи крепостных – выбрать «самое лучшее из поданных ему записок по этому вопросу» [Шебунин 1925, c. 72].

В том же 1819 г. император благосклонно отнесся к стихотворению Пушкина «Деревня»:

Александр велел передать автору, что его стихи внушают «добрые чувства» [Пушкин 1947b, с. 91; Жихарев 1989, c. 365].