Матвей Муравьев-Апостол ушел из института через несколько месяцев после поступления, до первого майского экзамена. Еще несколько месяцев спустя, в ноябре, он стал подпрапорщиком, то есть унтер-офицером дворянского происхождения, гвардейского Семеновского полка [Муравьев-Апостол 1950, с. 180]. В Семеновском полку Матвей прослужил 10 лет, до 1821 г.
С отступающей армией семеновцы прошли «от города Вильно до селения Бородина» [Муравьев-Апостол 1950, с. 181]. Под Бородино Семеновский полк был в резерве. 14 часов полк стоял «под сильным огнем неприятельских батарей» – и выдержал обстрел «с невозмутимым хладнокровием, каким должны обладать отборные войска» [Пущин 2012, с. 36].
Николай Муравьев, сам не находившийся в этот момент рядом с семеновцами, передавал в мемуарах рассказ о том, как два молодых офицера вместе с подпрапорщиком Матвеем «перекатывали… друг другу» залетевшее к ним на позиции шальное неприятельское ядро, пока другое ядро не убило одного из офицеров и не контузило второго [Муравьев 1885а, с. 261]. Матвей в мемуарах опровергал родственника: «Я стоял в 3‐м баталионе под знаменем вместе с Иваном Дмитриевичем Якушкиным, и, конечно, не смел отлучаться со своего места, следовательно, ядрами играть не мог» [Муравьев-Апостол 1922, с. 40].
Впрочем, в конце Бородинского сражения и семеновцы вступили в бой. После захвата французами батареи Раевского, когда произошло «сближение резервов к боевым линиям», они участвовали в отражении кавалерийских атак на русские позиции: «Взвились наши знамена, затрещали барабаны и наши с могучим ура бросились в штыки». Французы отступили [Дирин 1888, с. 397].
За Бородино Матвей получил первую награду, солдатский Георгиевский крест. Этой наградой он впоследствии особенно гордился: крест вручался не по воле императора, а по результатам голосования нижних чинов роты. «За Бородинское сражение я получил знак отличия Военного ордена по большинству голосов от нижних чинов седьмой роты полка», – писал он впоследствии [Муравьев-Апостол 1950, с. 397]. В Бородинском сражении, по подсчетам полкового историка, Семеновский полк потерял «убитыми: офицеров 3, нижних чинов 35; ранено: офицеров 5, нижних чинов осталось в строю 2/3 всего состава» [Дирин 1888, с. 397].
Но Москва была оставлена; эта новость возмутила семеновских офицеров. Согласно дневниковым записям семеновца Павла Пущина, «сообщение о вступлении французов в Москву возбудило всеобщее негодование и такой ропот между нами, что многие офицеры заявили, что если будет заключен мир, то они перейдут на службу в Испанию» [Пущин 2012, с. 37]. А другой семеновец, Александр Чичерин, восклицал: «Жители столицы! Вам придется теперь пережить то же, что переживали мы. Воспрянув духом при Бородинской победе, вы вновь потеряли бодрость, узнав о нашем отступлении, но другие наши победы заставят вас еще не раз поднять голову, а ваши надежды – возродиться» [Чичерин 2012, с. 138].
Офицером Матвей стал только в декабре 1812 г., а до того, по его собственным словам, совершал поход «наравне со всеми рядовыми», «в одном мундире и солдатской шинели». «На ночь рота расстилала часть шинелей на снег и ложилась на них, тесно прилегая друг к другу; другая часть шинелей служила ей общим покровом. Мы, подпрапорщики, ложились между солдатами, проводили ночь спокойно, не чувствуя холода, и поутру вставали с общего ложа бодрыми и веселыми», – вспоминал он [МуравьевАпостол 1922, с. 23, 36].
Матвей прошел с Семеновским полком кампании 1813 и 1814 гг., участвовал в боях при Тарутино и Малоярославце, форсировал Неман, Вислу, Одер, Эльбу, Майн, Неккар, воевал под Люценом и Бауценом, в Кульмском сражении был ранен «правой ноги в ляшку», сражался под Лейпцигом и брал Париж. За героизм под Кульмом он был награжден орденом Св. Анны 4 ст. и Кульмским крестом, получил и «серебряную медаль в память 1812 года» [Муравьев-Апостол 1950, с. 180–181].
Сергей Муравьев-Апостол в Бородинской битве решал инженерные задачи, боевым крещением для него стало трехдневное сражение под Красным 2–6 ноября 1812 г. Части Великой армии, уходившей из Смоленска, вступали в кровопролитные стычки с русскими партизанскими отрядами. События под Красным, уездным городом Смоленской губернии, были такого же рода. 2 ноября город отбили у французов партизаны Адама Ожаровского, но спустя несколько часов они вынуждены были отступить под натиском французов. Русский отряд встал лагерем около соседней деревни Кутьково. 3 ноября прибывший в Красный Наполеон приказал атаковать Кутьково. Ночным нападением руководил генерал Франц Роге, командующий одной из дивизий наполеоновской Молодой гвардии.
Ожаровский был беспечен: его отряд жег костры ввиду неприятеля, караулы не были выставлены должным образом. В результате, по словам французского генерала-мемуариста Филиппа Сегюра, «русские, застигнутые врасплох, не знавшие, с какой стороны надо защищаться, бросились врассыпную, Роге со своей колонной врезался в их центр и произвел там переполох. Неприятель, рассеявшись в беспорядке, успел только побросать в соседнее озеро большую часть артиллерии и поджечь свои прикрытия; но пламя это, вместо того чтобы защитить его, только осветило его поражение» [Сегюр 2014, с. 224].
Участвовавший в разгроме отряда Ожаровского французский сержант Бургонь приводит подробности боя: французы наступали на русский лагерь «тремя колоннами», «мороз стоял такой же лютый, как и в предыдущие дни», французы «пробирались с трудом, по колена в снегу». Часть русских была «под оружием», работала русская картечь, но несмотря на это французы пошли в атаку и «произвели страшнейшую резню, орудуя штыками». Русские «подожгли свой лагерь», противники дрались «при свете пылающих пожаров», «при свете пожара происходила сущая бойня. Русские, французы вперемешку в снегу дрались, как звери, и стреляли друг в друга чуть не в упор».
Бургонь описал запомнившиеся ему яркие детали: «В ту минуту, как мы пошли в атаку и голова нашей колонны врезалась в массу русских и привела их лагерь в расстройство, мы увидали лежавших распростертыми на снегу несколько сот русских, которых мы сперва приняли за мертвых или за тяжко раненых. Мы миновали их, но едва успели мы пройти немного вперед, как они вскочили, подняли орудие и стали стрелять в нас, так что мы принуждены были сделать полуоборот, чтобы защищаться. К несчастью для них, позади подоспел еще батальон, который шел в ариергарде и которого они не заметили. Тогда они попали между двух огней: в каких‐нибудь пять минут их не осталось ни одного в живых: к этой военной хитрости русские часто прибегали, но тут она им совсем не удалась».
«Большинство их пехоты засела в домах, часть которых была в огне. Там‐то мы и дрались с ожесточением врукопашную. Произошла страшная резня, мы рассыпались и каждый сражался сам по себе», «перед нами был род мызы, куда засели русские и где они были блокированы солдатами нашего полка. Единственным путем отступления был для них ход в обширный двор, но и тот был загражден барьером, через который они принуждены были перелезать.
Во время этого обособленного боя я заметил во дворе русского офицера на белом коне, который бил саблей плашмя своих солдат, порывавшихся бежать, перескакивая через барьер; в конце концов ему удалось овладеть проходом, но в ту минуту, как он собирался перескочить на ту сторону, лошадь его была ранена пулей и упала под ним, так что проход стал затруднительным. С этого момента бой стал еще отчаяннее».
«Русские, засевшие на мызе и блокированные нами, видя, что им угрожает опасность сгореть живьем, решили сдаться; один раненый унтер-офицер под градом пуль явился к нам с предложением о сдаче. Тогда полковой адъютант послал меня с приказанием прекратить огонь. “Прекратить огонь?” – отвечал один раненый солдат нашего полка: “Пусть прекращает кто хочет, а так как я ранен и, вероятно, погибну, то не перестану стрелять, пока у меня есть патроны!”»
«Русские, потеряв надежду на спасение и, вероятно, не имея более боевых припасов, чтобы защищаться, попытались массами выйти из здания, где они засели и где их уже начало поджаривать; но наши солдаты оттеснили их назад. Немного спустя, не имея больше сил терпеть, они сделали новую попытку, но едва успело несколько человек выскочить во двор, как все здание рухнуло и в нем погибло более сорока человек. Впрочем, тех, что успели выскочить, постигла участь не лучше.
После этого эпизода мы подобрали своих раненых и сомкнулись вокруг полковника, с оружием наготове дожидаясь утра. Все время вокруг нас только и слышались ружейные выстрелы частей, сражавшихся в других пунктах; к этому примешивались крики раненых, стоны умирающих».
«В таком положении мы дожидались утра. Когда показался рассвет, мы могли осмотреться и судить о результате сражения: все окружающее пространство было усеяно убитыми и ранеными» [Бургонь 1898, с. 139–144].
Ожаровский, понеся большие потери, отступил из Кутьково. От окончательного разгрома его спасло вмешательство подоспевших русских войск; бои под Красным продолжались еще трое суток. Впрочем, победа над беспечным генералом не спасла Наполеона: по словам Сегюра, французский император покинул Красный и «пешком, с палкой в руке, с трудом и отвращением двигаясь вперед и останавливаясь через каждые четверть часа», продолжил отступление [Сегюр 2014, с. 228].
Неизвестно, где именно в ходе ночного боя находился подпоручик Инженерного корпуса Сергей Муравьев-Апостол, участвовал ли в штыковом бое, видел ли сгоревшую мызу. Но за это первое в жизни настоящее сражение он получил золотую шпагу с надписью «За храбрость». С партизанами Ожаровского он сражался под Могилевом и форсировал Березину, в декабре 1812 г.
стал поручиком и, как и впоследствии Матвей, получил орден Св. Анны 4 ст. [Муравьев-Апостол 1927, с. 233]. В конце кампании 1812 г. отряд Ожаровского был расформирован.