Об Ипполите Муравьеве-Апостоле, младшем ребенке Анны Семеновны, историкам известно гораздо меньше, чем о Матвее и Сергее. Исследователи убеждены: документов, проливающих свет на его биографию, не сохранилось. «19‐летняя жизнь оставила всего несколько следов в документах, преданиях… Где‐то рядом были стихи, горе, радость, первые увлечения – не знаем», – утверждал Эйдельман [Эйдельман 1975, с. 296]. Однако некоторые выводы о короткой жизни младшего брата Матвея и Сергея сделать все же можно.
О внешности Ипполита Муравьева-Апостола судить сложно. Один из участников восстания Черниговского полка показывал, что в ходе восстания в полк приезжал некий «офицер в адъютантском мундире». Следователи задавали и Сергею, и Матвею, и Бестужеву-Рюмину один и тот же вопрос: кто был этот офицер?
При этом приводились приметы: «Сей же адъютант был росту малого, темных волос, лица круглого и румяного, лет около 25‐ти».
В приведенном описании братья Муравьевы-Апостолы не узнали Ипполита, однако Бестужев-Рюмин дал однозначный ответ: приехавший был «меньший брат [Сергея] Муравьева, только что произведенный в офицеры в Свиту. Он от нас не отлучался до своей смерти, быть может, по аксельбанту и шляпе его приняли за адъютанта» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 165; Муравьев-Апостол 1927, с. 244; Муравьев-Апостол 1950, с. 184–185; Бестужев-Рюмин 1950, с. 33].
Ипполиту в 1826 г. было не 19 и не «около 25‐ти», а 20 лет: как уже говорилось выше, он родился в Париже 7 августа 1805 г. После возвращения семьи из Франции не пожелавший заниматься воспитанием младшего сына Иван Матвеевич возложил эту миссию на Екатерину Федоровну Муравьеву. С пяти лет Ипполит рос в московском доме «тетушки» вместе с Никитой и его родным младшим братом Александром Муравьевыми.
В 1812 г. Ипполит, которому еще не было семи лет, стал свидетелем известного побега «на войну» шестнадцатилетнего кузена Никиты. «Бродя пешком по окрестностям Москвы», Никита «был схвачен и обыскан казачьим разъездом. На нем нашли географическую карту и путевые записки на французском языке» [Бибикова 1916, с. 412]. Никиту едва не расстреляли как шпиона, но недоразумение вскоре разъяснилось – и он вернулся домой.
В августе 1812 г. Ипполит – вместе с Екатериной Федоровной, Никитой и Александром, – спасаясь от наступающих французов, уехал в эвакуацию сначала во Владимир, а оттуда в Нижний Новгород. Муравьеву с детьми сопровождали Иван Матвеевич и Константин Батюшков, приехавшие из Петербурга. В столице «остаться мне невозможно. К[атерина] Ф[едоровна] ожидает меня в Москве больная, без защиты, без друзей: как ее оставить? Вот единственный случай ей быть полезным!» – писал Батюшков сестре в начале августа 1812 г. [Батюшков 1989а, с. 225]. О пребывании Ипполита во Владимире сохранилось свидетельство Анны Керн. Бежавшая с родными из Москвы, она вспоминала впоследствии, как ее отец встретил «в большом чьем‐то доме» «много родных и знакомых» – и среди них «была Екатерина Федоровна Муравьева с сыновьями, из которых Никита только что возвращен был из бегов». Никита, по воспоминаниям Керн, «беспрестанно спорил о чем‐то в большом одушевлении» с воспитателем Ипполита Муравьева-Апостола. Во время этих споров Никита «беспрестанно отгонял Ипполита как слишком еще юного, чтобы принимать участие в них» [Керн 1989, с. 123, 444].
Гувернером Ипполита был 27‐летний англичанин Томас Эвенс (Эванс), которого по-русски звали Фомой Яковлевичем. Эвенс, приехавший в Россию в начале века, с 1809 г. преподавал в Московском университете английский язык и английскую же литературу. Говоривший «по-французски как француз, по-немецки как немец», он «основательно выучился по-русски». Гувернер прекрасно знал древние языки и литературу, имел «глубокие сведения» в ботанике, «очень любил музыку и живопись, сам был живописцем и музыкантом, играл превосходно на виолончели» и вел переписку с европейскими философами и писателями [Биографический словарь 1855, c. 655–657].
В Нижнем Новгороде, куда Муравьевы в сопровождении Батюшкова приехали в начале сентября 1812 г., жить пришлось весьма стесненно. «Мы живем теперь в трех комнатах, мы – то есть Катерина Федоровна с тремя детьми, Иван Матвеевич, П. М. Дружинин, англичанин Эвенс, которого мы спасли от французов, две иностранки, я, грешный, да шесть собак. Нет угла, где бы можно было поворотиться», – рассказывал Батюшков Гнедичу [Батюшков 1989а, с. 234]. Упоминаемый в тексте Петр Дружинин был другом Батюшкова и Муравьевых, директором Московской губернской гимназии.
После изгнания французов из России беженцы стали возвращаться домой. Первым, в начале 1813 г., Нижний Новгород покинул Иван Матвеевич, вслед за ним уехал Батюшков, и только в апреле 1813 г. из Нижнего Новгорода в Петербург – через сожженную Москву – приехала Екатерина Федоровна с детьми [Муравьев-Апостол 2002, с. 232; Павлюченко 2001, с. 7]. Вскоре и Никита Муравьев, и Батюшков отправились в действующую армию.
Жизнь и учеба Ипполита в доме Екатерины Федоровны продолжились, только теперь этот дом находился в Петербурге. Между Александром и Ипполитом существовало «соперничество» на почве учебы. «Тем сильнее он (Александр. – О. К.) должен теперь учиться, что соперничество его с Ипполитом не кончилось. Время их соединит», – писал Батюшков Екатерине Федоровне. Он хотел, чтобы мальчики не завидовали друг другу и не смотрели «друг на друга с презрением» [Батюшков 1989а, с. 333].
Судя по письмам Никиты к матери, судьба Ипполита волновала его так же сильно, как и судьба Александра. В письмах из армии Никита регулярно посылал приветы «Саше и Ипполиту», интересовался успехами маленького кузена, ждал от него писем [Муравьев 2000, с. 48, 49, 51, 56 и др.].
В 1815 г. отец забрал 10‐летнего Ипполита у Екатерины Федоровны. Никита по этому поводу писал материи, что понимает, насколько ей это «неприятно» и огорчительно [Муравьев 2000, с. 83, 84].
После того как Ипполит ухал от Екатерины Федоровны, его жизнь стала кочевой. Москва, Петербург, Хомутец, Одесса, Васильков, Белая Церковь, Киев – нигде подолгу подросток не задерживался.
Учился он теперь от случая к случаю. «Иван Матвеевич имеет шестьдесят тысяч доходу и сына своего Ипполита при себе. <…> Сын его говорит по-французски, но учителя не имеет, а имеет учителей немецких, русских, латин[ских] и пр., и пр., и пр.», – писал Батюшков в марте 1816 г.
Иван Матвеевич по-прежнему редко видел сына: известно, например, что осенью 1816 г. Ипполит заболел в Москве – и лечением его занимался Батюшков [Батюшков 1989а, с. 408–409; 382].
Осень 1817 и зиму 1818 г. Ипполит жил в Москве на попечении Эвенса, отец же в это время «захлопотался в Полтаве». Никита сообщал матери: Ипполит «ничему не учился, кроме латинского и греческого языков» и ботаники. Зато в изучении языков он явно делал успехи: к удивлению Никиты, двенадцатилетний ребенок на его глазах «переводил 1‐ю песню “Илиады” с греческого», а по-латыни «читал очень плавно Саллюстия “Заговор Катилины”». Гувернер, очень сочувствовавший талантливому воспитаннику, был вынужден нанимать ему учителей за собственные деньги [Муравьев 2000, с. 94, 101, 104, 114, 117].
Усилия гувернера оценил Батюшков: «Ипполит у Эвенса не избалован и из рук его выйдет чист и неиспорчен: а это главное дело!» [Батюшков 1989а, с. 503]. Летом 1818 г. Эвенс, поссорившись с Иваном Матвеевичем, получил отставку – о чем очень жалели и Батюшков, и Никита Муравьев. Между тем, по словам того же Батюшкова, ко времени отставки гувернера «Ипполит вырос и похорошел», стал «прекрасным молодым человеком» [Батюшков 1989а, с. 503, 495, 487].
Что делать с подрастающим сыном, Иван Матвеевич решительно не понимал. Приехав летом 1818 г. в Одессу, он хотел отдать сына в незадолго до того образованный Ришельевский лицей. Директором лицея был известный педагог и аббат-иезуит Шарль Николь. «Ива[ан] Мат[веевич], кажется, расположен перевести Ипполита в лицей одесский к abbe Nicole. Здешний лицей хвалят», – сообщал Батюшков Екатерине Федоровне. Поэт был сторонником этого плана: он знал «почтенного Николя» лично, считал, что «лицей в цветущем состоянии, и дети здесь счастливы: они в хороших руках». «Я видел детей в классах, за столом, видел их спальни и не мог налюбоваться порядком, чистотою. В первый раз видел я детей, учащихся по новой методе, под руководством молодого человека, недавно приехавшего из Парижа», – писал Батюшков родственнице [Батюшков 1989а, с. 503, 508, 513].
Намерение Ивана Матвеевича было серьезным: мемуаристка Софья Капнист даже полагала, что Ипполит получил образование «в одесском лицее», после чего определился в гвардию [КапнистСкалон 2008, с. 399].
Но учеба в лицее не состоялась. Причиной, видимо, была неоднозначная репутация и Николя, и самого лицея в высшем свете Петербурга и Москвы. «Аббат… имеет недоброжелателей. Не удивляюсь нимало: добро даром не делается. Лицей имеет внутренних и внешних врагов», – утверждал Батюшков [Батюшков 1989а, с. 514]. К началу 1820‐х годов судьба Ипполита все еще не была определена, он нигде не учился.
Образованием брата пытался заниматься Сергей. В ноябре 1821 г. он писал отцу: «Бывший педагог Ипполита весьма радуется его прилежанию и от души желает продолжения похвального сего начала, но кажется мне, трудно ему одному сделать значительные успехи». По мнению Сергея, для младшего брата «весьма полезно было бы», если бы отец сам стал заниматься с ним, или бы нашел «человека, способного к тому», или бы отправил младшего сына куда‐нибудь учиться. «Не забудьте, любезный папенька, что он теряет лучшее время жизни и что общество имеет право требовать от него более, нежели от другого. Ежели б я не вел жизнь совершенно кочующую, я, с позволения вашего, с радостию бы принял на себя обязанность сообщить ему скудные мои познания», – объяснял Сергей отцу.
Последствием интереса, проявленного к судьбе Ипполита, стало – в конце 1822 г. – появление 17‐летнего младшего брата в уездном городе Василькове Киевской губернии, штаб-квартире Черниговского пехотного полка, месте службы 27‐летнего подполковника Сергея. Ипполит провел с Сергеем несколько месяцев.
«Мы скрашиваем наше одиночество чтением, переводами, математикой, болтаем, и время проходит нескучно. Я действительно счастлив, любезный папенька, что он со мной. Что бы стало со мной, будь я один? И у Ипполита такой хороший характер, что он меня очаровывает; и потом – он воистину мой брат по той глубокой привязанности, что он питает к вам», – рассказывал Сергей [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 154, 214]. Из семейной переписки следует, что в Василькове Ипполит общался и с братом Матвеем, тогда 29‐летним майором Полтавского пехотного полка, служившим по соседству, в Ржищеве.
Писать родным Ипполит, в отличие от старших братьев, не любил с раннего детства: в 1813–1814 гг. Никита Муравьев жаловался матери, что юный кузен не пишет Сергею и Матвею, да и его самого «не удостоил… и словцом». Когда же Матвей получил, наконец, письмо от Ипполита, он остался этим письмом недоволен: брат пересказывал ему чужие мысли – вместо того, чтобы формулировать собственные [Муравьев 2000, с. 49, 50, 51, 56]. Восьмилетнего ребенка можно понять: нежелание письменно общаться с родственниками вполне могло быть продиктовано осознанием ненужности собственному отцу.
Приехав же в Васильков, Ипполит – очевидно, по настоянию старших братьев – отцу писал. 10 декабря 1822 г. подросток написал отдельное письмо, кроме того, несколько раз он делал приписки в письмах Сергея. Как и старшие братья, Ипполит был весьма вежлив, называл себя «почтительным» и «покорным» сыном, а мачеху – «maman». Но его общение с Иваном Матвеевичем было светским и пустым – и вовсе не свидетельствовало о «глубокой привязанности» юноши к отцу и мачехе.
Его письмо от 10 декабря во многом повторяло написанное за день до того послание Матвея. Оба брата описывали бал в Киеве, который давала Софья Раевская, жена генерала Николая Раевского, в честь именин мужа. По мнению Матвея, бал был «ярким и живым», а по мнению Ипполита – «блестящим». «Граф Воронцов также приехал в Киев» и был на балу, рассказывал Матвей. На балу «присутствовали генерал Воронцов и его супруга», – сообщал Ипполит.
Матвея весьма занимали киевские разговоры о том, что Алексей Капнист «собирается жениться на барышне Хилковой, внучке господина Трощинского», он старался разузнать о справедливости таких разговоров у сына генерала, Николая Раевскогомладшего. «У нас здесь ходят слухи, что Капнист, адъютант, вот-вот женится на мадмуазель Хилковой, племяннице Трощинского, но вы должны знать лучше нас, есть ли в этом что‐то правдивое», – писал отцу Ипполит.
Матвей утверждал, что его «горячее желание» – приехать к отцу и «нашей замечательной маменьке», которым он собирался дать доказательства «любви и уважения». Ипполит же уверял Ивана Матвеевича, что «одним из самых горячих» его желаний «было бы видеть наше маленькое общество соединенным и жить всегда вместе». Матвей, а вслед за ним и Ипполит сообщали отцу, что войны с турками, скорее всего, не будет.
Матвей пересказом новостей не ограничивался: рассуждал о литературе, интересовался здоровьем близких: его беспокоили предписанная врачами отцу «диета» и головные боли «маменьки».
Ипполита такого рода подробности не занимали даже из соображений вежливости. Зато его письмо отличается бóльшим количеством светских сплетен: он сообщал, например, что украшения графини Елизаветы Воронцовой, «как утверждают», стоили 80 тысяч рублей, что сам он общался с киевской «аристократией», а с семейством генерала Раевского обсуждал «романы, которые вышли в свет».
Пожалуй, единственное место в письме от 10 декабря, проникнутое искренней эмпатией, – это рассказ о том, как генерал Раевский получил письмо от Константина Батюшкова, тяжело заболевшего психическим расстройством и пребывавшего, по словам Ипполита, в «глубокой меланхолии». От того, что Батюшков – близкий человек – болен, одинок, лишен друзей, автор письма, по-видимому, искренне страдал [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 259–260, 255–256].
Впоследствии, когда Ипполит погибнет, служивший в семье Воронцовых доктор-англичанин Роберт Ли запишет в дневнике, что младший брат Сергея Муравьева-Апостола «был негодяем». Накануне событий 1825 г. он якобы заявил, что «случись революция… не испытал бы сожаления, увидев голову своего отца на пике» [Lee 1854, p. 100]. Конечно, этой записи полностью доверять нельзя: сведения доктор получил, по-видимому, от Александра Раевского, старшего сына генерала [Оксман 1929, с. XXIII]. С Александром Раевским к 1825 г. отношения у Матвея и Сергея были сложными. Но любить Ивана Матвеевича Ипполиту действительно было не за что: при живом отце он фактически остался круглым сиротой.
Братья были ему гораздо ближе, чем отец. Но и они, взрослые люди, занятые службой и личными делами, не могли полностью принять на себя образование и воспитание юноши. Вскоре к служебным обязанностям Сергея добавились и обязанности заговорщика. В начале 1823 г. в Киеве, куда он приехал с Ипполитом, шло заседание Южного общества, голосовался вопрос о цареубийстве – и Сергей был вынужден расставаться с братом. Ипполит был предоставлен самому себе, ходил в сопровождении знакомых по Киеву как турист и лично познакомился с генералом Воронцовым – о чем и поведал отцу в приписке к письму Сергея от 20 января [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 220].
Судьба Ипполита оставалась неясной и к маю 1823 г.: Сергей писал Бибикову, что настало время «подумать о службе Ипполита» и просил его написать «о том к батюшке» [Муравьев-Апостол 1887а, с. 319].
Незадолго до девятнадцатилетия Ипполита, в мае 1824 г., Иван Матвеевич отдал его, наконец, учиться в Петербургское училище колонновожатых.
При этом «недоросль из дворян» Ипполит Муравьев-Апостол представил в училище свидетельство: «По указу Его императорского величества Герольдия определила: дать сие тайного советника, сенатора и кавалера Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола сыну Ипполиту Муравьеву-Апостолу, в том, что он происходит от древнего дворянского рода Муравьевых, коего герб внесен в общий дворянских родов всероссийской империи гербовник и высочайше утвержден. Апреля 23 дня 1824 года» [РГВИА. Ф. 395. Оп. 182, 4 отд., 1824 г. Д. 87].
Училище, в котором стал учиться Ипполит, пользовалось популярностью в дворянских кругах: выпускавшиеся из его стен офицеры-квартирмейстеры быстро продвигались в чинах и делали хорошие карьеры. Однако нравы, царившие в этом учебном заведении, были весьма суровыми: училище было казенным и закрытым, быт воспитанников строго регламентировался, отлучки дозволялись редко, в основном по праздникам. Строго воспрещались «курение, игра в карты, чтение книг, не разрешенных инспектором», а также «посещение театров, маскарадов, концертов, кондитерских, езда в экипаже». «За всякое нарушение установленных положений налагались разнообразные наказания, выговоры, лишение отпуска, занесение на черную доску, отделение за особый стол, разного рода аресты, наконец, исключение из заведения на службу в армию унтер-офицерами» [Глиноецкй 1883, с. 309].
Военный историк Н. П. Глиноецкий, внимательно изучавший документы училища, был убежден: воспитанники относились к своим преподавателям «враждебно», как к «надзирателям и притеснителям». Эта вражда порождала в среде учеников озлобление и естественный протест, часто завершавшийся жестокими наказаниями. За три года существования этого заведения 22 его воспитанника были выпущены офицерами, а еще 20 – разжалованы в унтер-офицеры или рядовые [Глиноецкй 1883, с. 310].
Впрочем, несмотря на строгости, Ипполит, по словам Матвея, «как все молодые люди», совершал «глупости», и на его поведение жаловалась Екатерина Бибикова. Младший брат был «счастлив стряхнуть с себя первую зависимость», и «такой образ действия со стороны Ипполита» Матвея нисколько не удивлял [ГА РФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 82. Л. 12].
Несмотря на явные гуманитарные склонности, учиться Ипполиту было, по всей видимости, несложно. Он действительно был талантлив: при том, что общий курс обучения составлял два года, он проучился всего несколько месяцев. По результатам выпускных экзаменов, 29 марта 1825 г., Ипполит стал прапорщиком Свиты его императорского величества по квартирмейстерской части [Высочайшие приказы 1826, с. 182].
Ипполит Муравьев-Апостол, как и старшие братья, был заговорщиком. Точная дата его вступления в тайное общество неясна, но, скорее всего, это случилось в начале 1824 г., еще до того, как он начал учиться. Ипполит был членом «петербургской ячейки», «филиала» Южного общества – особой организации, которой поначалу руководил его брат Матвей.
Кто принял Ипполита в заговор – тоже неизвестно, но вполне возможно, что это был друг его детства, кавалергардский корнет Александр Муравьев – сын Екатерины Федоровны. Сам Александр с 1819 г., с 17 лет, состоял в Союзе благоденствия, в «филиал» же его «перепринял» Матвей. Корнет был весьма активен: на следствии он показывал, что общество «ослепило» его «прелестью тайны», «новыми мыслями», «дружеством», «деятельными вспоможениями нуждающимся» [Муравьев 1976, с. 386, 388]. Он постоянно присутствовал на совещаниях заговорщиков и хорошо представлял себе роль в тайных обществах и родного брата Никиты, и кузенов, Сергея и Матвея Муравьевых-Апостолов.
Но нельзя исключить и другого развития событий: в тайное общество Ипполита мог принять сам Матвей: младший брат был в курсе некоторых особенностей деятельности Южного общества. Александр Муравьев показывал: Матвей и Ипполит поведали ему о том, «что во 2‐й армии много членов общества, которые имеют сношения с Польским обществом» [Муравьев 1976, с. 388].
Окончив училище, Ипполит вошел в тесный кружок молодых офицеров-кавалергардов, таких же, как он, членов «филиала»; именно кавалергарды в 1826 г. рассказали следствию о пребывании прапорщика в заговоре [Муравьев 1976, с. 392, 488; Свистунов 1976, с. 340; Толстой 1979, с. 242; Чернышев 1979, с. 251; Горожанский 1984, с. 254].
В десятых числах декабря 1825 г. юный прапорщик получил назначение на юг, в Тульчин, в штаб 2‐й армии. Ипполит выехал из Петербурга 13 декабря, с собою он вез письмо диктатора, военного руководителя будущего восстания, князя Трубецкого к брату Сергею. Письмо доставлено не было: узнав в Москве о столичных событиях, младший брат его уничтожил. Согласно справке, составленной по итогам следствия, из Москвы государственный преступник Ипполит Муравьев-Апостол «пустился к братьям своим Сергею и Матвею», вместе с ними «участвовал в бунте Черниговского пехотного полка и при усмирении оного убит». По другой версии, при разгроме восставших прапорщик покончил с собой.
Согласно приговору военного суда, утвержденному императором Николаем I, было «велено прибить имя его к виселице» [ГА РФ. Ф. 109. Оп.1. 1‐я эксп. 1826 г. Д. 61, ч. 157. Л. 8] – что и исполнили 28 августа 1826 г. в городе Василькове, при сборе «сводного баталиона из команд всех полков 9‐й пехотной дивизии». Под виселицу «через палача» были поставлены приговоренные к вечной каторге и уже лишенные чинов и дворянства бывшие офицеры – участники восстания [Восстание Черниговского полка 1929, с. 349].