Для Матвея и Сергея большой ценностью были родственные отношения.

Сергей, служа на юге, под Киевом, использовал любую возможность, чтобы приехать в отцовский Хомутец. Матвей же, уже сидя в тюрьме, вспоминал «круглый стол в Хомутце» и «вечернее чтение» в кругу родных. Он утверждал, что «самыми сладостными мгновениями» жизни «обязан дружбе», которую «питает к родным», мечтал «удалиться в деревню» и «отдаться садоводству» – или «умереть вблизи своих» [Муравьев-Апостол 1922, с. 16].

Братьям очень хотелось создать собственные семьи: в начале 1824 г. Матвей, узнавший, что у Ивана Якушкина родился сын, поздравлял его и философски замечал: «Трубецкой и Никита [Муравьев] оба женаты… Я бы считал, что между друзьями полагается все делать одновременно, приняв решение большинством голосов» [ГА РФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 82. Л. 4]. Но отсутствие денег и собственного дома не позволяли братьям МуравьевымАпостолам связывать себя узами брака.

И Матвей, и Сергей воспитывали детей: в 1824 г. Матвей писал Якушкину, что взял на воспитание осиротевшего 12‐летне-го мальчика. Воспитанник, однако, успел приобрести «плохие привычки», и Матвей пытался его перевоспитать [ГА РФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 82. Л. 18]. Сергей же в 1826 г., уже находясь в тюрьме, просил отца позаботиться о «двух маленьких сиротах», которых он «усыновил». «Они находятся теперь в Хомутце. Их метрические свидетельства и другие бумаги должны находиться там же. Один из них болезненный; у него золотушная опухоль на колене, для которой доктора мне давно советовали Кавказские воды». «Они найдут в вас, дорогой отец, покровителя, более им полезного, чем я», – писал сын отцу [Муравьев-Апостол 1887, с. 51].

Происхождение и детей Сергея, и воспитанника Матвея установить пока не удается. Ничего не известно и о том, что случилось с этими детьми после 1826 г. Понятно, что просто «пропасть» дети не могли: если даже Иван Матвеевич и отказался заниматься их воспитанием, эту обязанность на себя должны были взять многочисленные родственники заговорщиков – и сведения о судьбе детей появились бы в семейной переписке и мемуарах. Но, поскольку этими сведениями исследователи не располагают, можно предположить, что сразу после событий 1825–1826 гг. дети оказались за границей.

Семья для братьев – это не только дети и воспитанник, не только рано умершая мать, отец и мачеха, но и сестры, их мужья и младший брат Ипполит. Сестер было четыре: Елизавета, Екатерина, Елена и Анна. Братья и сестры был дружны между собою: с детства лишенные отцовского внимания, они пыталась найти поддержку друг в друге. Елена и Анна называли брата Сергея «вторым отцом своим» [Капнист-Скалон 2008, с. 375].

Вскоре после возвращения в Россию из Парижа старшая сестра, Елизавета Муравьева-Апостол, которая была «молода и красива», вышла замуж за Франца Ожаровского, назначенного управляющим Царским Селом [Петербург 2001, с. 14].

В семейной переписке постоянно обсуждалась болезнь Елизаветы; в частности, свидетельства об этой болезни содержатся в письмах Никиты Муравьева 1814 г. По словам Никиты, болезнь была «опасная» и «тяжкая», «едва оправившись» от нее, графиня Ожаровская «опять занемогла» [Муравьев 2000, с. 68, 74]. В том же году она умерла, ей было 23 года. Сиротами остались двое детей.

На смерть молодой графини прочувствованными стихами откликнулся профессор Николай Кошанский, преподававший в Царскосельском Лицее русскую словесность:

Посылая стихотворение в журнал «Вестник Европы», Кошанский утверждал: «любезнейшая графиня» была «украшением Царского Села». Опубликовав же присланный текст, редактор, по мнению поэта, сделает «одолжение фамилиям Муравьевых и Ожаровских» и «чувствительно обяжет» самого автора [Кошанский 1814].

Сергей Муравьев-Апостол писал Ожаровскому, что для братьев Елизавета «была более, чем сестра», она «была слишком хороша и добродетельна, чтобы Бог не соединил ее с нашей доброй матерью». Сергею было жалко не только сестру, но и графа, оставшегося вдовцом. «Только религия может несколько облегчить нашу печаль», – писал он Ожаровскому в 1814 г. [Эйдельман 1975, с. 97–98; Эйдельман 2001, с. 134].

Екатерина Муравьева-Апостол, «совершенная красавица», «очень доброе существо», после приезда из Парижа блистала в свете. Говорили, что император Александр «восхищался ее красотою и был в нее влюблен» [Керн 1989, с. 122]. Екатерина нравилась не только императору: ею восторгался Константин Батюшков. «Ты увидишь у Оленина И. М. Муравьева дочь. Какова?.. а?.. а?.. а??», «ну, если я влюблюсь от нечего делать?.. Отвечай скорее. Да какова парижская красавица? У меня так голова вертится», «она… поверишь ли, голова у меня не на месте. Я не влюблен, а если б еще… Ну, да полно!» – откровенничал поэт в феврале 1810 г. в письмах к Николаю Гнедичу [Батюшков 1989а, с. 118, 120, 122]. Шестнадцатилетняя «парижская красавица» в 1811 г. стала фрейлиной любимой сестры царя, амбициозной великой княгини Екатерины Павловны, жившей в Твери с мужем, герцогом Ольденбургским [Несмеянова 2019, с. 12].

Сестры Елена и Анна после Парижа были отданы отцом в Смольный институт благородных девиц [Муравьев-Апостол 1922, с. 73]. Анна благополучно окончила Смольный в 1818 г. [Черепнин 2015, с. 513].

В отличие от сестры, Елена курса не кончила: в списках воспитанниц и выпускниц института ее имя отсутствует. Она тоже долго болела, и, по-видимому, болезнь помешала ей учиться. Константин Батюшков писал со слов врачей, что «Елена Ивановна» «нездорова не на шутку», у нее «нервические припадки». Болезнь дочери испугала даже такого законченного эгоиста, как Иван Матвеевич: по словам Батюшкова, отец «делает все, что может, для дочери своей и сам страдает». В конце 1810 – начале 1820‐х годов Иван Матвеевич каждое лето возил Елену в Одессу в надежде, что «вода морская ей будет полезна» [Батюшков 1989а, с. 501–502]. По сведениям 1826 г. Елена все еще находилась «в болезненном состоянии» [Материалы 2016, с. 648].

К 1825 г. все сестры был замужем. В январе 1818 г., оставив придворную службу, Екатерина Муравьева-Апостол вышла замуж за Иллариона Михайловича Бибикова, ротмистра гвардейского Гусарского полка. Два года спустя замуж за отставного чиновника, в прошлом – Волынского вице-губернатора Александра Дмитриевича Хрущева вышла Анна. Позже всех вышла замуж Елена: летом 1824 г. ее мужем стал чиновник Семен Васильевич Капнист. Екатерине и Елене в приданое было назначено по 100 тысяч рублей, а Анне – имение Бакумовка [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 5. Л.12–12об].

Судя по сохранившейся переписке, наиболее эмоциональными были отношения Сергея и Матвея с Анной Хрущевой, бывшей «смолянкой».

Так, приехав в начале 1820‐х годов на несколько дней в Хомутец, Сергей уговаривал сестру навестить его в следующих выражениях: «Если вы можете, вы должны это сделать», «могу ли я надеяться, что состояние вашего здоровья позволит вам приехать сюда сегодня», «мое сердце так жаждет вас видеть, что вы мне не откажете», «я вас умоляю, Аннет, ради мамы, ради всего, что есть для вас самого дорогого и самого святого, приезжайте… я вам приказываю приехать, если я имею какое‐нибудь право приказывать вам что‐либо» [Письма 1826, с. 132–133].

Сергей вникал в подробности жизни сестры: когда Анна родила, писал Хрущеву, что «в обязанностях и радостях материнства образуется сердце женщины», мечтал увидеть сестру, «как Мадонну Рафаэля, с ее ребенком на руках». Он горячо убеждал Хрущева, что сестра должна кормить ребенка сама, что это «нежное» занятие есть исполнение «закона природы». Хрущев был против того, чтобы его жена кормила грудью – и Сергей грозился «объявить» ему «войну» по этому поводу [Письма 1826, с. 119, 124].

Матвей же, приехав в феврале 1822 г. из Малороссии в Петербург, привез с собою и всегда держал рядом, «как принц из оперы о Золушке», «башмачок» Анны. Этот башмак был нужен для практических целей: Матвей хотел по образцу заказать сестре удобную обувь [Письма 1826, с. 125].

Отношения с Екатериной Бибиковой кажутся более спокойными, для братьев она была, по-видимому, внимательным другом. Общаясь с Матвеем в 1822 г., она, например, заметила в брате «большую перемену» и пошатнувшееся здоровье – о чем рассказала Сергею. Сестра была права: в то время Матвей переживал тяжелый душевный кризис. В июне 1823 г. Матвей приехал в Петербург и жил в столице, в доме сестры, больше года. Поводом для этой поездки была, в частности, новая должность Бибикова: предполагалось, что обстоятельства вынудят его часто отсутствовать дома. Матвей же боялся, что сестра подолгу будет оставаться одна [Муравьев-Апостол 1887а, с. 318].

Елена же, судя по письмам, была для братьев объектом забот: в 1818 г. в Одессе, когда она была очень слабой и поначалу «не покидала постели», Сергей все время находился рядом с ней. Батюшков писал, что, «по словам Серёжи», его сестра скучает по родственникам и в этом «главная причина ее болезни». «Сергей Иван[ович] о ней очень здесь заботился, что ему, право, делает честь», – констатировал поэт [Батюшков 1989а, с. 502, 508, 512].

По-разному складывались отношения Матвея и Сергея с мужьями сестер. В этих отношениях было и доверие, и личные «неудовольствия», и имущественные конфликты. Это были совершенно разные, не похожие друг на друга люди; соответственно, в отношениях с каждым из них братья вырабатывали особый стиль.

Илларион Бибиков родством и службой был связан с российской военной элитой. В 1818 г. он был адъютантом генералгубернатора Малороссии князя Репнина, но в том же году сменил должность: стал адъютантом князя Петра Волконского, начальника Главного штаба русской армии. В 1821 г. Бибикова назначили дежурным адъютантом Главного штаба, к 1825 г. он был уже полковником и директором канцелярии начальника Главного штаба. Иван Матвеевич был доволен мужем дочери: утверждал, что Бибиков «храбр, как Ахиллес, учен и опытен, как Нестор, умен, как Улисс».

Особого исследования заслуживают связи Бибикова с декабристами – и не только с братьями Муравьевыми-Апостолами. Никита Муравьев его не любил: считал «умным, но проворным» человеком [Муравьев 2000, с. 116, 120]. Зато Бибикова уважал и с ним дружил князь Сергей Трубецкой, тоже служивший в Главном штабе; дружны между собою были и их жены. Муж Екатерины был близок к великому князю Николаю Павловичу, общался с ним накануне восшествия на престол – и, по-видимому, на полученные от Бибикова сведения опирался Трубецкой, готовя восстание 14 декабря.

Согласно объяснению Трубецкого на следствии, в этот день он не вышел на Сенатскую площадь, в частности, потому, что уговорился с Бибиковым «вместе быть во дворце» [Трубецкой 1925, с. 6]. Князь не дождался друга: полковник с утра находился рядом с Николаем Павловичем и был избит чернью.

В 1828 г. Бибиков перешел в гражданскую службу: был губернатором в Нижнем Новгороде, затем в Калуге и в Саратове. Закончил он жизненный путь генерал-лейтенантом и сенатором.

К сожалению, «додекабристская» переписка братьев Муравьевых-Апостолов с Бибиковыми почти не сохранилась. Из того немногого, что доступно историкам, следует: Матвей и Сергей, в отличие от Никиты, Бибикову доверяли – и доверие было взаимным. Так, в 1821 г. Бибиков получил в аренду на 12 лет участок земли в Волынской губернии [РГВИА. Ф.73, 2 отд., 1821 г. Д.103. Л. 5, 10]. Доверенность на продажу этой аренды он дал Сергею. Но отношения с Бибиковым за родственно-деловые рамки, по-видимому, все же не выходили.

К Хрущеву, провинциальному помещику, не хватавшему звезд с неба, братья Муравьевы-Апостолы относились иронично. Сергей описывал его Матвею как человека, который любит поговорить «о своей винокурне и о своих высоких чувствах, о прекрасном воспитании, которое он дает своей дочери, и об изменчивой суетности всего на свете». В подобного рода разговорах Хрущев поднимал «время от времени руку» знакомым братьям жестом [Муравьев-Апостол 1928, с. 222].

Ироничны и письма Сергея к самому Хрущеву – даже и в тех случаях, когда он писал одновременно обоим супругам. Так, в июне 1820 г. он сообщал, что желает наступления того дня, когда, «свободный и независимый», он сможет «сбросить позлащенные оковы службы», погрузиться в любезную безвестность» и «сладостно проводить дни свои» в обществе Хрущевых. Но в том же письме есть и прямо противоположное восклицание:

«Заканчиваю… письмо и тороплюсь под знамена, ибо не следует, чтобы дружба заставила меня забыть о славе, и притом о какой славе!» [Письма 1926, с. 114].

К мужу Анны, весьма житейски практичному, Сергей обращался с бытовыми вопросами. Так, получив доверенность от Бибикова, он просил Хрущева, бывшего Волынского вице-губернатора: «Вы, который жили в этой губернии и имеете там столько знакомств, не могли ли бы мне указать кого‐нибудь, к кому я мог бы обратиться, чтобы попробовать продать эту аренду?» [Письма 1926, с. 114]. Просил Сергей Хрущева и о денежной помощи себе лично.

В сентябре же 1821 г., приехав в Хомутец, Сергей решил, что его здоровье «требует» остаться дома еще на несколько дней. Для того чтобы не возвращаться на службу к положенному сроку, необходимо было срочно представить в полк медицинское свидетельство. «Я прибегаю к вам, мой дорогой Хрущев, с просьбой получить от поветового лекаря свидетельство, которое мне нужно», «если бы было нужно, чтобы он приехал сюда, сделайте мне удовольствие известить меня об этом, как и о том, нужно ли ему дать денег», – писал Сергей родственнику [Письма 1926, с. 122, 125].

Комментируя переписку с Хрущевыми, Б. М. Энгельгардт утверждал, что письма Сергея «отличаются несколько покровительственным и наставительным тоном» [Энгельгардт 1926, с. 111]. Сергей, например, объяснял Хрущеву, что заметил в его характере «некоторую недоверчивость» – и «это нехорошо». Сергей советовал зятю: «Станьте выше этого, откиньте эту подозрительную недоверчивость, и ежели когда‐нибудь – от чего да хранит вас небо – вам придется вступить в объяснения, подступайте к вопросу прямо и не оставляйте дела, пока не будет сказано все, без остатка» [Письма 1826, с. 117].

До 1821 г. Хрущев занимался устройством имущественных дел Ивана Матвеевича, потом, за что‐то обидевшись на владельца Хомутца, отказался это делать. И у Сергея была «трудная миссия» мирить отца с Хрущевым. Миссию эту он «выполнял с большим искусством и деликатностью, сохраняя все время строгое беспристрастие и подчеркивая свою любовь и преданность обоим сторонам» [Энгельгардт 1926, с. 110].

Хрущеву Сергей Муравьев-Апостол объяснял, что отцу не свойственно «мелкое чувство личной пользы и выгоды», что он «не мстителен», а сердце его «великодушно и чувствительно к деликатному поступку» [Письма 1926, с. 116, 128]. Ивану Матвеевичу же было объяснено, что помириться Хрущевым достаточно легко: «Окажите ему Ваше полное доверие, в особенности ласкайте его, дайте ему все полномочия, и Вы увидите, дорогой папенька, что Хрущев сам придет к Вам, и все наладится» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 78–79].

Примирения, судя по всему, не произошло. Более того, скептическое отношение братьев к Хрущеву не могло не сказаться и на отношении к его жене. «Она молода, неопытна и должна была воспринять идеи своего мужа, что она и сделала, по счастью для себя», – писал Матвей Сергею в ноябре 1824 г. Ни сестру, ни ее мужа не интересовали новости об Иване Матвеевиче, об Ипполите, о другой родне. Хрущев «ведет список неудовольствий против моего отца», – сокрушался Матвей [МуравьевАпостол 1950, с. 212].

Непростыми были взаимоотношения Муравьевых-Апостолов с Францем Ожаровским. Между графом и братьями его жены еще до войны возникали недоразумения. По крайней мере, Николай Муравьев рассказывал, что однажды «едва не поссорился» с Матвеем, поскольку Матвей, не предупредив графа, пригласил своих друзей ехать к нему в гости в Царское Село. Ожаровский же «удивился внезапному появлению у себя в доме общества незнакомых ему молодых людей». По словам Николая Муравьева, граф принял гостей «очень холодно, или, лучше сказать, никак не принял, и только что не предложил нам назад ехать. Мы провели у него с полчаса в Царском Селе, не знали, что делать, и возвратились в Петербург. Дорогой я посмеялся необдуманному поступку Матвея, за что он на меня рассердился и перестал было ходить ко мне; но вскоре мы помирились» [Муравьев 1885, с. 27–28].

Через несколько лет после смерти Елизаветы имущественный вопрос вконец испортил отношения семейства МуравьевыхАпостолов с Ожаровским. Елизавета вышла замуж, не получив приданого. Но после второй женитьбы на «целой житнице» Иван Матвеевич решил отдать Бакумовку старшей дочери «в вечное и потомственное владение приданою записью». Бакумовка, заложенная в Опекунский совет, передавалась графине Ожаровской с тем, чтобы она выплатила долги Ивана Матвеевича [ГА РФ. Ф.1002. Оп. 1. Д. 1. Л. 4–5об.]. Но графиня умерла, не успев получить приданое. После ее смерти Иван Матвеевич обещал отдать Бакумовку Ожаровскому – как только получит наследство Апостола [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 5. Л.1–4].

Но передавать Бакумовку графу Иван Матвеевич вскоре раздумал. Имение было отдано «надворному советнику Полторацкому и потом по мировой сделке перешло опять Муравьеву»; по-видимому, таким образом Иван Матвеевич пытался уменьшить выплаты процентов по заложенному имению [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 5. Л. 12об.]. Обо всем этом Ожаровский не знал.

Бакумовка в итоге досталась Анне Хрущевой. Ожаровский же не получил ничего и очень обиделся.