Впрочем, в характерах братьев были и серьезные различия. Сергей Муравьев-Апостол, рассказывая о себе как о «беспорядочном» человеке, лукавил. Он с юности был хорошим офицером, любил свое «ремесло», у начальства до конца 1825 г. был на хорошем счету. Служба его – за исключением несправедливого перевода из гвардии в армию в конце 1820 г. – складывалась удачно.

Сергей Муравьев-Апостол был убежден, что «повиновение есть единственный долг подчиненного», а человек военный «всегда должен желать войны» [РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1550. Л. 53, 55; «Ваш покорный сын» 2022, с. 178]. На своем месте он был и как командир роты в гвардейском Семеновском полку, и как батальонный командир Черниговского пехотного полка. В январе 1823 г. он писал отцу: «Мои дела по службе идут очень хорошо, и в этом отношении я могу только похвалить себя за все, что со мной происходит; и если бы я испытывал тщеславие, у меня было бы, чем удовлетворить его».

О том, какими качествами должен обладать строевой офицер, он размышлял, комментируя желание кузена Никиты Муравьева поступить на службу в гвардейский Преображенский полк. По его мнению, кузену не следовало делать этого, поскольку он не имел понятия о «фронтовой службе»: «Тут нужно кричать, а у него голосу нет; нужно маршировать мерным шагом, а он сроду не мог даже пропеть ниже самой простой песни, ибо вовсе лишен способности к музыке. Словом, он будет самый жалкий фронтовой офицер» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 246, 150]. К этому следует добавить, что сам Сергей, в отличие от Никиты, «фронтовую науку» знал прекрасно, обладал абсолютным музыкальным слухом и, по-видимому, сильным голосом.

Кроме того, как свидетельствует и гвардейская, и армейская его служба, Сергей прекрасно умел ладить с начальниками – даже с теми, которые и в человеческом, и в идеологическом смысле были его противниками. Договариваться он умел и с подчиненными.

Сергею, судя по его письмам, нравилось чувствовать себя частью отлаженного армейского механизма. Так, переправу 3‐го пехотного корпуса через Днепр в районе Кременчуга в апреле 1821 г. он описал по-русски в следующих выражениях: «Погода нам отменно благоприятствовала во время переправы, и несчетное число паромов, дубов, лодок и лодочек вмиг нас перенесли на ту сторону; солдаты по приказанию начальства кричали: ура! Величественный Днепр, необыкновенное стечение зрителей, движение лодок и солдат, блеск оружия, озаряемого ярким солнцем, – все сие представляло глазам моим прекраснейшую картину. Я задумался и с странным каким‐то чувством внимал радостным без причины восклицаниям людей, бредущим в незнакомые страны по неизвестным для них причинам, и – сам сел в лодку и очутился вместе с ними на той стороне» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 64].

Не был лишен Сергей и военного тщеславия: из его переписки с отцом следует, что, например, в 1821 г. он очень хотел участвовать в войне за «дело» греков, восставших против турецкого владычества. Но желание его было продиктовано не только сочувствием восставшим. «При том звании, в каком я сейчас, мне надо успешно служить еще восемь лет, по меньшей мере, чтобы стать генералом, чин, который я смогу получить через год при первой же войне», – писал он отцу [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 76–77].

Матвей в юности тоже мечтал о военной карьере. Правда, его мечты оказались скромнее: в начале 1820‐х годов его «наивысшим устремлением» было получение должности полкового командира. «Командование полком было для меня синонимом удачи и счастья», – признавался он отцу. Но и этим мечтам не суждено было сбыться: для удачной военной карьеры Матвей был слишком самолюбив и конфликтен. И потому в начале 1823 г. он вышел в отставку в «скромном чине майора в одном из двухсот линейных полков нашей армии» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 251].

Военная служба в общественном мнении начала XIX в. считалась единственным достойным занятием для молодого аристократа. Не будь этого убеждения, Матвей, скорее всего, выбрал бы другую профессию. В Сибири, например, куда он был сослан на поселение, Матвей оказывал страждущим врачебную помощь; помощь эта хотя и навлекала на него неудовольствие властей, оказывалась действенной [Муравьев 1922, с. 87–88].

Несмотря на разность характеров, Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы всегда были вместе: даже если физически находились в разных местах, постоянно обменивались письмами. Еще со времени парижской учебы их сравнивали с Кастором и Поллуксом, братьями Диоскурами, античным символом братской любви [Эйдельман 2001, c. 131].

По семейным и дружеским воспоминаниям, «Матвей Иванович любил страстно брата своего», буквально «боготворил» его, «гордился им и всегда сердился за то, что он был молчалив и не любил выказывать себя»; при этом «Сергей Иванович имел над ним большое влияние». Сам Матвей писал, что «привык раскрывать… душу» перед братом [Капнист-Скалон 2008, с. 398; Бибикова 1916, с. 409; Муравьев-Апостол 1950, с. 212].

В мемуарах Матвей описал эпизод их с Сергеем совместной службы в Семеновском полку: в 1818 г. на учениях один из старших офицеров приказал высечь солдата, Сергей вступился за него – и наказание было отменено. «Когда ученье кончилось… я взял и поцеловал руку брата, смутив его такою неожиданной с моей стороны выходкой» [Муравьев-Апостол 1922, с. 44].

Но Матвей был одним из немногих, к кому прислушивался Сергей. В «Рассказах о декабристах, записанных неизвестным лицом», анонимной рукописи, написанной в 1880‐х годах, можно прочесть, как Матвей «во многом… сдерживал» Сергея [Рассказы 2004, с. 167]. Исследователи считают, что рассказчиком в данном случае выступил сам Матвей Муравьев-Апостол.

Дружба братьев в конце 1825–1826 гг. прошла суровую проверку. Старший брат, сомневавшийся в правоте избранного младшим пути, тем не менее принял участие в восстании Черниговского полка; вместе они были арестованы на поле боя. Привезенный после восстания в столицу, Сергей Муравьев-Апостол просил у императора «единственной милости» – разрешения «соединиться с братом» [Муравьев-Апостол 1927, с. 263]. В этой «милости», впрочем, было отказано.

Накануне казни Сергей написал Матвею длинное письмо. Зная, что старший брат склонен к суициду, он отговаривал Матвея от самоубийства. Прощаясь с братом «до сладостного свидания», он обнимал Матвея «заочно с тою пламенною любовью, которая никогда не иссякала» в его сердце. Сергей верил, что его «намерение» уговорить брата не посягать на свою жизнь «не останется тщетным и «найдет отголосок» в сердце Матвея, «всегда привыкшем постигать» его собственное [Муравьев-Апостол 1887].