С детства Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы были погружены в литературную среду.

Сергей дружил и переписывался с Константином Батюшковым, служа в столице, был знаком с Александром Пушкиным. Он «чувствовал себя по-родственному» в доме Алексея Оленина. Там он встречался, в частности, с журналистом Николаем Гречем, баснописцем Иваном Крыловым, поэтом и переводчиком Николаем Гнедичем – и, видимо, со многими другими литераторами [Бестужев-Рюмин 1953, с. 119; Письма 1926, с. 114; Греч 1886, с. 379; Георгиевский 1914, с. 30]. Матвей же дружил с Петром Чаадаевым, будущим философом и публицистом, общался с поэтом Павлом Катениным [Муравьев-Апостол 1922, с. 78; Муравьев 2000, с. 106].

По-родственному братьев принимали в семье Никиты Муравьева. Постоянно бывая в доме кузена, братья имели возможность общаться, например, с Николаем Карамзиным. Карамзин дружил с отцом Никиты, был обязан ему получением должности придворного историографа, в 1816 г. жил в Петербурге у его вдовы, Екатерины Федоровны, и впоследствии посещал ее дом.

Николай Тургенев в посвященном Карамзину мемуарном очерке отмечал: «В молодости Карамзин объездил всю Европу; он был во Франции в эпоху террора. Робеспьер внушал ему благоговение. Друзья Карамзина рассказывали, что, получив известие о смерти грозного трибуна, он поливал слезы; под старость он продолжал говорить о нем с почтением» [Тургенев 2001, с. 502].

Собственно, Сергей Муравьев-Апостол был одним из тех, с кем Карамзин «под старость» обсуждал Французскую революцию и Робеспьера. Сергей писал отцу: он лично слышал из уст историка сожаление о гибели Робеспьера, смерть французского диктатора «заставила проливать слезы г-на Карамзина».

С историком Сергей был не согласен, гибель Робеспьера на гильотине не заставляла его плакать. Оценивая диктатора, он солидаризовался с точкой зрения французского политика и литератора Жака-Шарля Байёля. Фрагменты из книги Байёля «Критический разбор посмертного сочинения госпожи баронессы де Сталь под названием: Воспоминания и рассуждения об главных событиях Французской революции» (Париж, 1818) он приводил в письме к отцу. Согласно Байёлю, Робеспьер, считавший себя «единственным существом во Франции, в добродетели которого он был уверен», и ратовавший за «добродетельный» террор, обладал «поистине адской головой». Эти идеи Байёль считал «крайней степенью демагогии, облеченной именем добродетели» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 163–165].

Матвей и Сергей обладали явными литературными способностями и тонким филологическим чутьем, много читали и с легкостью рассуждали о европейской литературе – как древней, так и новой. В письмах Сергей по памяти цитировал Вергилия, Горация, Овидия, Мольера и того же Карамзина. Он был большим поклонником Вальтера Скотта: читал и комментировал его модные романы. Сравнивая персонажей Скотта, Сергей утверждал, что «его колдунья в “Пирате”… слаба по сравнению с цыганкой из “Уэверли” или со старухой в “Антикварии”». «Господь поставил пределы таланту, словно морю; сказал и тому, и другому: “Дойдешь до сих, а дальше не пойдешь”; но талант не так послушен, как море» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 208].

В семье активно обсуждалось творчество Байрона: Иван Матвеевич его не любил. Отец утверждал, что «в сумасбродном человеке» нельзя увидеть «великого поэта»: в его произведениях Иван Матвеевич не усматривал «ни начала, ни конца, ни даже намерения, а еще никакой моральной цели» [Громова 1974, с. 113].

Сыновья тоже относились к Байрону критически. Матвей считал, что «Байрон наделал много зла, введя в моду искусственную разочарованность, которою не обманешь того, кто умеет мыслить» [Муравьев-Апостол 1922, с. 85]. Сергей же писал Ивану Матвеевичу, что «разделяет» отцовское мнение о Байроне. Прочитав поэму «Лара» в прозаическом французском переводе, он нашел, что ее заглавный герой «является идеалом порочности». Правда, Сергей отдавал Байрону должное: несмотря на собственное незнание английского языка, на неприятие поэмы «Лара», он восхищался «поэтическим гением» английского поэта и был уверен, что среди «исключительных вещей нашего века» «лорд Байрон, его натура, его сочинения, безусловно, не займут одно из последних мест».

По мнению Сергея, великие исторические события, такие как Французская революция конца XVIII в., способствуют расцвету поэзии. Французов Мари-Жозефа Шенье и Лебрена, современников и участников революции, отличают от предшественников «идеи более высокие, чувства более возвышенные и именно поэтому более истинные, и какой‐то… порыв, который пробуждает вас от апатии и увлекает к деятельности». Их поэзия, которая, по его словам, «заговорила языком более мужественным», «в наши дни» породила «Байронов и Муров» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 192; Муравьев-Апостол 1928, с. 223–224].

Матвей среди любимых литераторов называл Жан-Батиста Руссо, Расина, Корнеля и некоторых других, признавался, что не любит Ламартина, «так как он вызывает безнадежность… и нетерпимость». Матвей знал наизусть стихи Николя Жильбера и утверждал, что «из всех писателей», которых он «читал в своей жизни», «больше всего благодарности» питает к Стерну. Лоуренс Стерн, английский сентименталист, автор романа «Сентиментальное путешествие», нравился Матвею за то, что он «понял значение чувства, и это было в век, когда чувство поднимали на смех». Матвей утверждал, что после чтения Стерна чувствует себя «более склонным к добру» [Муравьев-Апостол 1922, с. 12, 14, 15]. С отцом старший сын обсуждал, в частности, не опубликованные на тот момент произведения Пушкина [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 255].

Братья внимательно следили за литературной деятельностью отца: в 1821 г. Сергей радовался, что отцовский перевод «Облаков» Аристофана вышел, «наконец, из печати». Но радость омрачалась воспоминанием об «огромнейшем листе опечатков», помещенном в книге. Сын сетовал, что отец останется недоволен «поспешными трудами г-на Греча», в типографии которого вышла книга [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 150].

В предисловии к отдельной публикации фрагмента «Путешествия по Тавриде» под названием «Ольвия» Иван Матвеевич писал, что, намереваясь издать полный вариант сочинения, он прочел «оное отрывками другу моему С…». «Друг С…» «весьма справедливо заметил, что в отношение к ”Тавриде” “Ольвия” есть эписод; и потому желал, чтобы я поспешил изданием оного особливо». Отдельное издание «Ольвии» автор трактовал как «исполнение воли» советчика. Естественно, что в «друге С…» исследователи давно увидели Сергея Муравьева-Апостола [МуравьевАпостол 1821, с. 3; Трошина 2007, с. 117–118]. Появлением книжки «друг С…» был очень доволен, писал отцу, что его «настигают приливы гордости, как ту служанку кюре, которая, говоря о своем хозяине, никогда не упускала сказать: я и господин кюре» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 103].

Сергей считал «Ольвию» «творением совсем нового жанра в нашем языке», судьба книги очень волновала сына. Он переживал, оценят ли «Ольвию» в Петербурге, в суде, «где приговор выносят литераторы», боялся, что отцовское произведение раскритикует литературный «корифей» – Карамзин [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 112].

Матвей почти дословно помнил отцовское «Путешествие»: «не имея книги перед глазами», мог точно указать необходимую страницу в тексте [Муравьев-Апостол 1922, с. 84]. Сергей же переживал, что главный отцовский труд нелегко преодолевал цензурные препоны, что «рыночные грузчики нашей литературной анархии» могут остаться недовольными трудом отца. Он с радостью взялся за перевод «Путешествия» на французский язык, сохранились фрагменты переведенного им текста [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 178; ГА РФ. Ф. 109. Оп. 18. 1‐я эксп. 1843 г. Д. 185.

Л. 117–127об.]. Однако довести перевод до конца он, по-видимому, не успел.