Матвей и Сергей, старшие сыновья Анны Семеновны, были – судя по сохранившимся портретам – внешне очень похожи. О том, как выглядел Матвей, можно судить с бóльшей степенью подробности. В 1826 г. составлялись приметы отправляемых в Сибирь преступников. Согласно приметам, рост Матвея был около 164 см («2 арш[ина] 4 4/8 вершк[а]»), лицо он имел «белое, чистое, круглое, глаза светлокарие, нос большой, остр, волосы на голове и бровях темнорусые, на правой щеке небольшие бородавки, на правой же ноге от большого пальца второй и третий вместе сросши, на правой ляжке рана от навылет прошедшей пули и имеет шрам» [Декабристы 1988, с. 121]. Журналист Николай Греч запомнил Матвея как «человека слабого телосложения, малорослого, тщедушного». Греч считал, что невысокий рост был следствием тяжелого ранения, полученного Матвеем в юности под Кульмом [Греч 1886, с. 381].

Подробного описания внешности Сергея нет: приметы казненного заговорщика властям не были нужны. Сохранились лишь воспоминания современников, согласно которым ростом он тоже «был не очень велик». Но, по-видимому, младший брат был выше старшего: о нем вспоминали как о человеке «среднего роста». Матвей утверждал, что брат «сложением» был «крепче» его самого.

При этом Сергей Муравьев-Апостол был «довольно толст», «плечистый», «глаза имел серые и быстрые и вообще лицо серьезное»; «наружность» его была «красивой», «черты лица обнаруживали величавость вместе с кротостью» [Капнист-Скалон 2008, с. 397–398; Муравьева-Апостол 1922, с. 76; Докудовский 1898, с. 40; Руликовский 2008, с. 430].

Матвей и Сергей были похожи не только внешностью, но и характерами: периоды замкнутости и молчаливости чередовались у обоих с периодами открытости и общительности. Филип Вигель вспоминал, что «Матвей казался угрюм и, верно, любезность свою берег про приятелей, ибо они одни его без меры восхваляли». Сергей же был «гораздо живее, блистательнее, приманчивее» [Вигель 2003b, с. 976]. Сам Матвей показывал, что после войны «не знал удовольствий, находимых в столичном обществе», и, когда позволяла служба, «удалялся» в свое «жилище» [Муравьев-Апостол 1950, с. 198].

Но большинство мемуаристов запомнили по-другому: «застенчивым» и не любящим большие компании был как раз Сергей, Матвей же, напротив, был «живее» брата.

Старший брат, по мнению мемуаристов, с юности был обладателем «пылкой души» и «игривого ума», «был веселый и приятный товарищ», «живой» и «разговорчивый», «присутствием своим» оживлявший общество. «Будучи немного легкомыслен», «увлекался мнением других и потому часто менял свое собственное» [Оленина 1938, с. 486; Муравьев 1986, c. 79; Капнист-Скалон 2008, с. 398].

«Матвея Муравьева-Апостола я очень любил. Он благородный малый и прекрасного нрава; жаль только, что он мало учился, через что природные дарования его остаются втуне; хотя он характера легкого и склонен следовать примеру других, он может заблуждаться, но правила чести его безукоризнены», – писал в мемуарах родственник вернувшихся из Парижа братьев, Николай Муравьев.

Судя по этим мемуарам, Николай Муравьев Матвея любил больше, чем Сергея. Видимо, поэтому именно Матвей был им приглашен к игре в «республику Чока»: предполагалось «удалиться чрез пять лет на какой‐нибудь остров, населенный дикими, взять с собою надежных товарищей, образовав жителей острова и составив новую республику» на принципах всеобщего равенства. До наступления этого момента друзья сочиняли законы для будущей республики, кроме того, «было положено, чтобы каждый из членом научился какому‐нибудь ремеслу». Матвею предстояло освоить профессию столяра [Муравьев 1885, с. 11, 26].

Однако большинству современников нравился прежде всего Сергей, которого они считали «редко добрым молодым человеком». По их мнению, он «был чрезвычайно умен, довольно учен и привлекательной любезности», обладал «кротким нравом», казался «немного застенчивым», «сурьезным» и молчаливым, «но когда говорил, то лицо его оживлялось, глаза блестели, и в те минуты он был истинно прекрасен». В письмах Сергей Муравьев сам себя называл «увальнем беспорядочным» [Батюшков 1989а, с. 502; Оленина 1938, с. 485; Муравьев 1986, c. 79; Капнист-Скалон 2008, с. 398; Муравьев-Апостол 1951а, с. 225]. Характеризуя себя, в июне 1821 г. он писал отцу: «Я знаю, что я самый беспорядочный человек на свете, и сколько до сих пор ни бился, но вижу, что мне никогда с порядком не познакомиться» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 119].

В «тесном» дружеском кругу Сергей был «весел и остер». Николай Греч вспоминал, как близкий Сергею человек – видный сановник, литератор, президент Академии художеств и директор Императорской Публичной библиотеки Алексей Оленин жаловался «на необразованность нашей публики» и, в частности, на то, «что в одном публичном чтении» в библиотеке «слетело с верхней галереи яблоко». «Cela doit vous faire plaisir, – сказал Муравьев. – On a écouté avec fruit» [1] [Греч 1886, с. 379]. В имении Олениных Приютино Сергей участвовал в домашних концертах, к примеру, в сентябре 1819 г. – в честь именин жены Оленина – солировал в пении сочиненного Николаем Гнедичем «Хора» [Георгиевский 1914, с. 30]. Близкие друзья Сергея, офицеры Семеновского полка, дали ему кличку горячий [РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 1550. Л. 139об.].

Периодическая замкнутость, «угрюмость» братьев была связана, кроме прочего, со слабым здоровьем. И официальные документы, и мемуары, и семейная переписка наполнены рассказами об их болезнях. Ранение в правую ногу «насквозь бедра пулею», полученное в Кульмской битве 17 августа 1813 г., беспокоило Матвея еще долго: осенью 1816 г. на уже закрывшейся было ране образовался нарыв. В 1817 г. он был уволен в отпуск к Кавказским водам, поскольку, по свидетельству полкового врача, страдал «сильными ломотными болями» в ноге [РГВИА. Ф. 395. Оп. 65/315, 2 отд., 1817 г. Д. 243]. Но поездка на воды не состоялась, поскольку эту идею не поддержал отец. «Об Матюше в новый год отдано уже было в приказе, но он, бедный, опять страждет ногою чрезвычайно. Я не понимаю, зачем Иван Матвеевич не отпустил его на Кавказ. Если б он видел его страдания теперь, то, конечно, раскаялся бы в том», – писал по этому поводу Никита Муравьев [Муравьев 2000, с. 117].

Летом 1820 г. Матвей болел «желчной лихорадкой, жестоко его измучившей», и его забрала к себе в дом и лечила Екатерина Федоровна Муравьева [Письма 1826, с. 114]; год спустя он едва не умер – но чем болел на этот раз, неясно. По словам Сергея, брат «боролся со смертию и победил ее», чему немало способствовал доктора Лан, домашний врач Муравьевых-Апостолов. Сергей просил отца поблагодарить доктора «за спасение… брата» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 139].

Сергей тоже много болел. «Вследствие ангины» он был подвержен «беспрестанным нарывам» [Письма 1926, с. 125]. Например, осенью 1817 г. Никита Муравьев сообщал матери: «Сережа… болен: у него щека распухла и нарыв», «ужасный нарыв на щеке», «на днях сделали ему операцию, прорезали нарыв – теперь ему легче», «Сереже теперь гораздо лучше», но нарыв «не совершенно еще прошел» [Муравьев 2000, с. 97, 98, 100; Муравьев-Апостол 1927, 277].

Нарывы и флюсы беспокоили Сергея Муравьева-Апостола и впоследствии. Зимой 1821 г. он «страдал порядочно» от «ужаснейшего флюса» и сообщал отцу, что «полагает» «причиною болезни» собственную службу: «в течение двух недель у нас стояла погода сырая, а вчера холод простирался градусов до 15‐ти», и «обходя по обязанности караулы», он простудился. В августе 1822 г. нарыв вскочил у Сергея Муравьева на том месте, которое точно попадало «на седло», когда он садился на коня. Превозмогая сильную боль, он был вынужден исполнять служебные обязанности. «Вы бы посмеялись… увидев, как я провожу учения полка, сидя на лошади на три четверти и морщась при каждом немного более резком движении», – писал он отцу [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 208].

В начале осени 1825 г. здоровье Сергея «расстроилось от утомления и дурной погоды» [Муравьев-Апостол 2008, с. 487]. Едва выздоровев, в конце года, буквально накануне восстания, он снова болел, перенес заболевание, из-за которого, по его собственным словам, «менял кожу» [Письма 1926, с. 125; Муравьев-Апостол 1928, с. 223; Муравьев-Апостол 1927, с. 237].

Вероятно, и в момент восстания он был простужен: один из участников событий показывал, что лидер восстания был одет не по форме, на нем был «род армянской шапки и шарф» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 299].