В событиях начала 1826 г. пострадали не только командир полтавцев Тизенгаузен, подпоручик Бестужев-Рюмин и бывший штабс-капитан Грохольский.

6 февраля, в первый день службы в полку нового командира, подполковника Захара Левицкого-Лазницкого, случилась еще одна громкая «история», попавшая не только на страницы следственных дел, но и в мемуары Горбачевского.

Новый командир в этот день осматривал 1‐й батальон полка. Во время смотра, согласно его рапорту, из рядов вышел 25‐лет-ний прапорщик Трусов и, обращаясь к солдатам, «кричал вслух»: «Ребята, бросайтесь в штыки, найдем вольность и независимость ни от кого, у нас государь несть государь, а тиран!» При этом прапорщик «даже такие произносил выражения в присутствии целого батальона на особу Его императорского величества и всю царскую фамилию», которые командир полка «не смел выразить на бумаге». Опешившие командир и офицеры несколько минут не препятствовали злоумышленнику, шедшему вдоль солдатских шеренг. Один из офицеров, командир 1‐й роты штабс-капитан Домбровский, первым пришел в себя и попытался унять дерзкого прапорщика, но Трусов стал угрожать ему шпагой. Справиться с Трусовым смог только сам командир полка, подоспевший на помощь Домбровскому и приказавший полковому адъютанту, поручику Сумцову, арестовать смутьяна [РГВИА. Ф. 16231. Оп.1. Д. 852. Л.5–5об.].

О Степане Ивановиче Трусове известно немного. Он был родным младшим братом хорошо известного арестованным декабристам столичного плац-адъютанта штабс-капитана Трусова 1‐го, смотрителя Алексеевского равелина Петропавловской крепости; братья происходили «из дворян Санкт-Петербургской губернии». Семья была бедной: недвижимого имения у братьев не было. Отец их служил надворным советником, однако к 1810 г. он уже умер. Очевидно, умерла и мать: Степан Трусов числился кадетом в Военно-сиротском доме, куда принимали детей погибших или умерших дворян. Согласно послужному списку, в Военносиротском доме его обучали «геометрии, алгебре, арифметике, полевой фортификации, ситуации, рисованию, языкам российскому, французскому и немецкому, географии и истории».

В октябре 1821 г. он был выпущен прапорщиком в Низовский пехотный полк. Прослужив чуть больше года, вышел в отставку и поселился в столице у брата, однако еще два года спустя, в марте 1825 г., вновь определился на службу – в Полтавский полк [РГВИА. Ф. 16231. Оп.1. Д. 863. Л. 14, 15, 18 об‐19; Д. 852. Л. 2об.].

На допросах Трусов называл причиной своего поступка «помешательство ума», «временный болезненный припадок», который случился с ним не в первый раз. Он утверждал, что нечто подобное произошло с ним в Низовском полку: «В присутствии полкового командира подполковника Левенталя и адъютанта его Парского, бросив ему шпагу… говорил ему, что по сему чувствуя себя неспособным продолжить службу». Получив отставку и уехав в столицу, к брату, он лечился у «крепостного штаб-лекаря Елькина (и был пользован чрез прописываемые им рецепты)». Однако лечение не принесло успеха, и «припадки, подобные сему», повторялись [РГВИА. Ф. 16231. Оп.1. Д. 852. Л. 8–8об., 46].

Версии о сумасшествии прапорщика придерживался подполковник Лазницкий. По его словам, Трусов, «выбежав из глубины колонны с обнаженною шпагою, походил на сумасшедшего».

Рассматривалось и другое объяснение произошедшего: Трусов был пьян. Перед темкак выйти перед строем, прапорщик якобы «несколько раз ходил в близи находящийся трактир и с неумеренностью употреблял горячие напитки» [РГВИА. Ф. 16231. Оп.1. Д. 863. Л. 15–15об., 41; Д. 852, Л. 8об., 13].

Еще одну версию предложил Иван Горбачевский. В мемуарах он настаивал на том, что Трусов, которого он называет «поручиком» и «ротным командиром», принадлежал к числу «пылких и решительных молодых людей» и был членом Общества соединенных славян. По Горбачевскому, он дал слово «действовать по общему плану и поднять знамя свободы при первом знаке к восстанию».

Поступок Трусова Горбачевский датирует началом января, временем, когда «разнесся слух» о восстании Черниговского полка.

Выйдя перед строем, он якобы закричал: «Товарищи, солдаты, за нами! Черниговцы восстали: стыдно нам от них отстать! Они сражаются за вашу свободу, за свободу России; они надеются на нашу помощь. Пособим им, – вперед, ура!».

Согласно рассказу Горбачевского, «подпоручик» Трусов был арестован полковником Тизенгаузеном, который еще оставался на свободе. При этом Тизенгаузен вел себя неподобающим декабристу образом: велел связать бунтовщика и надеть на него кандалы. А в рапорте о случившемся характеризовал подчиненного как пьяницу, бунтовщика, грабителя и пр. [Горбачевский 1963, с. 99–101].

До Горбачевского рассказ об этой истории явно дошел через третьи руки: акт Трусова последовал через месяц после восстания черниговцев, Трусов был прапорщиком и никогда не командовал ротой, а Тизенгаузен к моменту происшествия давно уже сидел в тюрьме. Кроме того, никаких свидетельство о том, что Трусов был заговорщиком – кроме этого позднейшего рассказа – нет.

Согласно Горбачевскому, Трусов действовал не один, вместе с ним «поднял знамя свободы» и произносил перед Полтавским полком возмутительные речи его товарищ, тоже член Общества соединенных славян «поручик Троцкий» [Горбачевский 1963, с. 99–101]. 23‐летний подпоручик, а не поручик Емельян Николаевич Троцкий действительно участвовал в этой истории, однако не произносил приписываемых ему Горбачевским слов.

Троцкий происходил «из дворян Витебской губернии и уезда», нигде не учился и был плохо образован – согласно послужному списку, «российской грамоте читать и писать знает». В Полтавский полк он определился подпрапорщиком в декабре 1818 г., в марте 1820 был произведен в прапорщики, а подпоручиком стал в мае 1823 г. [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 852. Л. 10об. – 11].

Выяснилось, что Троцкий – приятель Трусова – накануне инцидента болел, лежал в госпитале. Навестивший его Трусов «что‐то говорил с жаром», однако рассказавшие об этом разговоре офицеры не знали, о чем шла речь – они находились в другой комнате и через стену не могли расслышать сказанное.

Узнав о подозрительном разговоре, который в документах следствия быстро дорос до статуса «тайных переговоров», Павел Нагель, «командир отрядов при построении крепостей Динабургской и Бобруйской», пригласил к себе на квартиру командира полка вместе со всеми офицерами, «а равно и подпоручика Троцкого». Нагель интересовался у Троцкого, «не говорил ли с ним Трусов чего‐нибудь насчет правительства, но он, Троцкий, не хотел сознаться». Когда же Левицкий-Лазницкий «начал убеждать его, чтобы он сказал откровенно пред начальством», то он «отвечал с азартом»: «Полковник, я уже раз вам сказал, что ничего мне не говорил Трусов, чего же вы от меня требуете?»

«За таковую его дерзость и непочтительность к начальству» Нагель приказал арестовать подпоручика и содержать при полку. Но «когда к помянутому Троцкому по приказанию коменданта поставлен был вестовой по случаю подозрения на него, то он, Троцкий, вытолкал такового из комнаты с причинением еще и побоев» [13] [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 897. Л. 43–43об.].

Как сам Троцкий впоследствии объяснял, причиной дерзости была «потеря хладнокровия» из-за «безосновательного подозрения» в прикосновенности «к поступку Трусова». «О намерении прапорщика Трусова учинить преступление я совершенно не знал и с ним согласен не был», – показывал Троцкий.

В ходе допросов обоих обвиняемых выяснилось, что разговор этот действительно не имел отношения к делу: приятели эмоционально разговаривали «об российской истории», «о дальновидности и прозорливости покойного князя Кутузова-Смоленского» и о назначении нового полкового командира. Ничего из того, что могло бы касаться «религии, правительства или особы государя императора и царской фамилии», обсуждаемо не было [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 863. Л. 22об.; Д. 852. Л. 47, 54об., 55].

Однако из-за своей «дерзости» Троцкий попал под суд вместе с Трусовым.

* * *

Ход следствия по этому делу столь же интересен, как и обстоятельства поступка прапорщика Трусова и анализ причин его поступка. Следствие велось нетипично для постдекабристского времени, когда малейшее подозрение в участии в заговоре порождало обширную переписку и подробное выяснение обстоятельств. Расследование же по этому делу проводилось с феноменальной скоростью: антиправительственный поступок Трусов совершил 6 февраля, а через две недели, 20 февраля, он был осужден.

В день происшествия, 6 февраля, Левицкий-Лазницкий донес о случившемся коменданту Бобруйской крепости генералмайору Карлу Бергу; в тот же день Берг отправил копию рапорта в Могилев, где дислоцировался штаб 1‐й армии. Вместе с документами в Могилев под конвоем был отправлен и сам Трусов.

Документы Берга и Лазницкого в Могилеве получили 7 февраля. Главнокомандующий 1‐й армией генерал Фабиан ОстенСакен 8 февраля распорядился: «Сей час на прапорщика Трусова наложить кандалы и содержать под строгим караулом, а между тем назначить военный суд при Главной квартире». Сакен приказал также «о сем происшествии донести с отъезжающим сегодня фельдъегерем начальнику Г[лавного] ш[таба] Его величества, препроводив копию с рапорта подпол[ковника] ЛевицкогоЛазницкого».

Тогда же, 8 февраля, привезший Трусова в Могилев офицер получил от начальства 1‐й армией предписание, адресованное Бергу, чтобы он «взял свидетельские показания» от офицеров и нижних чинов, участвовавших в построении, исследовал бы, «не был ли Трусов замечен в подобных разговорах прежде» и «не были ли прежде замечены в нем припадки болезни» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 897. Л. 1–3, 4].

Получив предписание, Нагель и Берг собрали офицеровполтавцев и опросили их о происшествии и о личности преступника; на этом опросе впервые всплыла история с Троцким. Кроме того, в Бобруйске успели допросить полкового лекаря. Лекарь заявил, что подсудимый «всегда был здорового сложения» и «был только болен две недели пред тем простудою горла, болезнью, не имеющею никакого влияния на расстройство рассудка».

Были допрошены также унтер-офицеры, ефрейторы и «старослужащие солдаты» роты, в которой служил Трусов [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 852. Л. 8–8об.; Д. 863. Л. 25–25об.].

Для самого Трусова следствие началось 8 февраля в Могилеве, где его допрашивал начальник Главного штаба 1‐й армии генераллейтенант Карл Толь. Протокол допроса, как и другие материалы дела, передали, согласно приказу Сакена, в комиссию военного суда при Главной квартире 1‐й армии в Могилеве, работавшей под председательством генерал-майора Ивана Набокова. Комиссия эта была создана для проведения следствия над офицерами восставшего Черниговского полка.

К разбирательству в отношении Трусова комиссия приступила 10 февраля. В тот же день он был снова допрошен, но ничего нового по сравнению с первым допросом, у генерала Толя, не показал [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 863. Л. 14–16об.].

При этом комиссия нашла, что Нагель вел опрос офицеров неправильно. Отступление от правил судопроизводства состояло в том, что «штаб-и обер-офицеры по столь важному происшествию спрошены были без присяги, и без письменных вопросов, и без утверждения своим подписом». А без этих формальностей «судная комиссия» могла встретить «немаловажное затруднение» при вынесении приговора [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 863. Л. 10, 22 об‐23; Д. 852. Л. 6–7об., 14–14об.].

16 февраля офицеры и нижние чины Полтавского полка были приведены к присяге, у них были отобраны письменные показания. У свидетелей интересовались обстоятельствами дела, а также выясняли, казался ли прапорщик сумасшедшим или, скорее, был пьян. Большинство офицеров ответили, что прапорщика Трусова с большей уверенностью «можно было почесть… сумасшедшим, нежели нетрезвым».

Был снова допрошен прикомандированный к Полтавскому полку лекарь, который подтвердил, что Трусов «был одержим опухолью подчелюстных желез, но болезнь сия была самая маленькая, не препятствующая больному пользоваться общим здоровьем», что болезнь его была быстро вылечена, а после излечения он находился «при здравом рассудке и надлежащей крепости сил телесных». Впрочем, лекарь добавил: «имел ли упомянутый Трусов какие‐либо и когда припадки сумасшествия, то я, служа с ним в одном полку не более трех месяцев, и в продолжение сего времени, не имев частых свиданий, заметить не мог, равно неизвестно мне и то состояние здоровья Трусова, в котором он учинил преступление».

Тогда же, 16 февраля, комиссия допросила содержателя трактира в Бобруйской крепости. У него интересовались, заходил ли Трусов в трактир во время смотра и если заходил – то сколько выпил «горячих напитков». Трактирщик ответил, что поскольку не знает офицеров «лично и по фамилиям», то и ответить на поставленный вопрос не может [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 852. Л. 21– 33об., 20; Д. 863. Л. 50–54].

Логично было предположить, что комиссия рассмотрит бумаги, найденные у Трусова при обыске, допросит содержавшихся под стражей офицеров-черниговцев о принадлежности обоих подсудимых полтавцев к тайному обществу. Логичен был и запрос в столицу: можно было бы получить информацию у Тизенгаузена, Бестужева-Рюмина и братьев Муравьевых-Апостолов. Об обстоятельствах пребывания и лечения Трусова в Санкт-Петербурге вполне можно было бы спросить у его брата и у упомянутого на допросе Густава Элькана, штаб-лекаря Петропавловской крепости.

Кроме того, еще 9 февраля дежурный генерал 1‐й армии генерал-лейтенант Карл Ольдекоп просил генерала Рота поручить «благонадежному чиновнику» «допросить офицеров Низовского пехотного полка, знающих ближе Трусова, заметили ли они когда его, Трусова, в прописанных болезненных припадках» и выяснить, «по какой точно причине Трусов вышел в отставку из Низовского полка». Необходимо было спросить и полкового лекаря низовцев о том, «чем и когда» был болен Трусов и «какие последовали успехи в лечении его» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 863. Л. 8об.].

Очевидно, планировалось задать вопросы и командиру Низовского полка подполковнику Федору Левенталю – который к тому времени тоже был арестован по подозрению в причастности к антиправительственному заговору [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 195. 21 л.]. Были в планах комиссии и другие следственный действия.

Но собрать все необходимые справки комиссия Набокова просто не успела; она проработала с делом Трусова всего 8 дней.

18 февраля Сакен получил предписание от императора, переданное начальником Главного Штаба Иваном Дибичем: «Если суд над прапорщиком Трусовым еще не кончен при Главной квартире армии, то… судить его в своем полку с тем, чтоб суд кончен был в 24 часа и представлен на конфирмацию Вашего сиятельства». При этом император заранее вынес прапорщику приговор: «Если происшествие окажется в представленном в рапорте подполковника Левицкого-Лазницкого виде, лишить Трусова чина и дворянского достоинства, преломить шпагу над его головою и, заковав пред полком, потом отправить в Бобруйскую крепость в крепостную работу» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 897. Л. 31–31об.].

Император, конечно, прекрасно понимал, что суд над прапорщиком еще не может быть «кончен»; цель его состояла именно в приобщении к следствию офицеров-полтавцев. В тот же день, 18 февраля, генерал-майор Набоков получил приказ начальника армейского штаба генерала Толя: «По Высочайшему повелению» «подсудимый оной комиссии прапорщик Полтавского пехотного полка Трусов отправляется для суждения в означенный полк, а потому предлагаю оной комиссии делопроизводство об нем, Трусове, прекратив у себя, представить оное ко мне».

19 февраля соответствующее предписание получил подполковник Левицкий-Лазницкий, чей полк в тот момент был на походе, шел из Бобруйска на свои квартиры. Подполковник назначил новую комиссию военного суда, из офицеров-полтавцев. Председателем ее стал майор Хитрово 2‐й, членами же – капитан Устимович, штабс-капитан Погорелов, поручики Ситников и Карлызеев, подпоручик Иванов и прапорщик Горников. Асессором, секретарем суда был назначен подпрапорщик Яков Драгоманов.

Хитрово было передано императорское распоряжение: «Суд сей окончить в 24 часа» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 863. Л. 54; Д. 852. Л. 1–1об.]. Трусова привезли в полк, где он содержался «под строгим караулом», опять‐таки закованным в кандалы [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 863. Л. 8–8об.; Д. 852. Л. 1–1об., 60]. Вслед за им в полк был доставлен и Троцкий.

За отпущенное ей время комиссия под руководством Хитрово успела только обобщить показания офицеров, нижних чинов и полкового лекаря, 19 февраля допросить Трусова и 20 февраля – Троцкого [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 852. Л. 45–47об.; 54об. – 55]. В тот же день, 20 февраля, последовал приговор.

Офицеры под руководством Хитрово заключили, «что Трусов прежде того имел… намерение ко учинению вышезначущегося дерзкого преступления», а потому приговорили прапорщика к «лишению живота» «отсечением головы». Троцкого же суд не нашел «по делу виновным более, как только в неумеренной горячности и непочтительных ответах начальству», и «о взыскании за сию последнюю вину» представил «на благорассмотрение вышнего начальства» 22 февраля приговор конфирмировал главнокомандующий. Его конфирмация по делу прапорщика дословно повторяла императорский приказ: «Трусова за дерзкий и буйственный поступок, лиша чинов и дворянского достоинства, переломить шпагу над его головою и, заковав перед полком, потом отправить в Бобруйскую крепость в крепостную работу». Не обозначенный в приговоре срок означал вечную каторгу.

Подпоручика же Троцкого «за грубый ответ к начальству» следовало «посадить в ту же крепость на один год с выдержанием в каземате».

25 февраля Трусов был разжалован перед полком, после чего обоих осужденных отправили под конвоем назад, в Бобруйск [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 852. Л. 72–72об., 73об., 62; Д. 897. Л. 44].

Спустя же еще несколько дней, 28 февраля, началось следствие в Низовском полку: выяснялось, говорил ли Трусов правду, рассказывая о прошлом припадке. Был допрошен уже вышедший к тому времени в отставку штабс-капитан Низовского полка Парский, который подтвердил, что в 1822 г. Трусов на построении действительно «бросил шпагу прямо к ногам полкового командира» Левенталя, за что и был арестован, но вскоре отпущен, а шпага ему была возвращена. Этот «его поступок с полковым командиром» доказывал, что прапорщик был нездоров, поскольку «здравомыслящий человек никогда б сего не учинил».

Бывший лекарь Низовского полка, коллежский советник Качура, показал, что видел у Трусова «признаки меланхолической болезни его, как то задумчивость, угрюмость, быстроту глаз, неохоту к разговору и все вообще припадки, к отступлению от здравого рассудка ведущие». Свидетельство же о болезни лекарь выдал, по его словам, основываясь на «замечании припадков его», которых он «был очевидцем», и «заверении офицеров».

Почти все офицеры Низовского полка под присягой подтвердили: Трусов «действительно был в меланхолической болезни и временами даже отступал от здравого рассудка». Генерал Рот докладывал в штаб 1‐й армии: Трусов «был одержим меланхолическою болезнию, сопровождаемою даже отступлением от здравого рассудка». Он вышел в 1822 г. в отставку именно «по сей болезненной причине» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 897. Л. 54, 85–85 об, 61 и др., 50].

Прапорщик был психически болен, и поступок его был вызван болезнью, а не членством в тайном обществе. То, что случилось на построении 1‐го батальона Полтавского полка, было обострением болезни, временным помешательством.

Вполне вероятно, что осужденный был вольнодумцем: его сумасшествие вылилось в совершенно определенные антиправительственные формы. «Помешательству ума» способствовали недавние обстоятельства: восстание в столице, мятеж и разгром черниговцев, арест Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина и Тизенгаузена, смена полкового командира. На одном из допросов Трусов показал: «Надеюсь, что они, Муравьев и БестужевРюмин, вовсе меня не знают, но я их знаю без всяких связей». Собственно, это «знание» и спровоцировало «буйственный поступок» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 863. Л. 16].

Однако сведения из Низовского полка пришли слишком поздно: все приказы, в том числе и императорский, были уже отданы, бывший прапорщик, лишенный чинов и дворянства, отбывал каторжные работы. Вернуть его с каторги, пересмотрев приговор, было решительно невозможно.

История, произошедшая с Трусовым, Троцким, майором Хитрово и другими офицерами-полтавцами кажется странной лишь на первый взгляд. Оставшиеся на свободе офицеры хотели жить и служить, тем более что разгром тайных общество был тотальным. Однако, беспокоясь о собственных жизнях и карьерах, полтавцы – по понятиям того времени о дворянской и офицерской чести – стали предателями и подлецами.

Отвечая на вопросы Нагеля и Берга, офицеры всячески отрекались от своих товарищей. Они оклеветали Трусова: беседуя с крепостным начальством, утверждали, что прапорщик «был часто замечаем в невыполнении приказаний начальства, за что по мере вины был наказываем арестом и нарядом в неочередь в должность», – однако никаких доказательств своим словам не привели. Они рассказали также, что прапорщик читал, в частности, «вольнодумные» сочинения и «вовлекаем был в безрассудные суждения». Однако такого рода сочинений при обыске не нашли, осталось неясным, кем был вовлекаем прапорщик в опасные разговоры. Кроме того, офицеры заявили, что «по доставлении» Трусова «на гауптвахту он был бесчувственно пьян, и до самого отправления его в главную квартиру без просыпу спал» – что в ходе следствия не подтвердилось [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 852. Л. 13; 37об. – 38, 45, 8, 21об.].

Всеми силами офицеры старались убедить власти, что не были соучастниками Трусова: показывали, что он, «находясь короткое время в полку, не имел ни с кем из офицеров дружеских связей»; что они его «чуждались». И убеждали следствие, что «не только не имели одинаких мыслей с Трусовым, но и гнушаются поступком его» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 863. Л. 22, 15–15об.; Д. 852. Л. 13].

Именно офицеры-полтавцы донесли об услышанном в госпитале разговоре Трусова с Троцким – и тем самым обрекли на наказание ни в чем не повинного человека. О Троцком следствие тоже судило с их слов: «по засвидетельствованию штаб- и оберофицеров полка», подпоручик был известен «за офицера весьма дерзкого, без всякого чиноповиновения» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 852. Л. 8об.].

Император, получивший первые сведения о поведении офицеров, не мог не воспользоваться ситуацией, и заставил их – вдобавок к и так незавидной роли, которую они сами для себя избрали – стать палачами своих товарищей. Приняв участие в следствии, полтавцы расписались в лояльности новой власти, в том, что в дальнейшем они будут ревностными исполнителями высочайшей воли.

Когда же офицеры прошли проверку, их связи с заговорщиками стали властям не интересны. И в дальнейшем большинство из тех, кто был заподозрен в дружбе с Бестужевым-Рюминым и Тизенгаузеном и участии в тайных обществах, неприятностей избежали.

Среди избежавших неприятностей был, в частности, майор Хитрово, председатель комиссии военного суда. Уже после окончания следствия над Трусовым и Троцким Грохольский упомянул в показаниях, что майор «весьма был облагодетельствован Бестужевым», а оба они – и Хитрово, и Бестужев – «были покровительствуемы полковником Тизенгаузеном». Появились и сведения о том, что Хитрово «вероятно, состоял в обществе». Однако Хитрово к следствию не привлекли. Не привлекался к следствию и капитан Устимович, частый посетитель Василькова – полковой квартиры черниговцев [Восстание Черниговского полка 1929, с. 307; ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 245. Л. 44, 45об.; Декабристы 1988, с. 329, 252, 263–264]. Следствие ограничилось собиранием справок, из которых следовало, что в тайном обществе они не состояли.

Вскоре после вынесения приговоров Трусову и Троцкому выяснилось, что, в отличие от Хитрово и Устимовича, подпрапорщик Яков Драгоманов был активным членом Общества соединенных славян. Горбачевский характеризовал его как «ревностнейшего члена» общества и даже утверждал в мемуарах, что именно он принял в заговор Трусова и Троцкого [Горбачевский 1963, 99–100]. Драгоманов знал цели заговорщиков и присутствовал на их совещаниях. Однако он был аудитором комиссии в Полтавском полку, а также лично допрашивал нижних чинов – свидетелей поступка Трусова [РГВИА. Ф. 16231. Оп.1. Д. 852. Л. 35, 29].

Поэтому император «повелеть соизволил»: «Драгоманова… выдержать три месяца в крепости и потом перевесть в полки 3‐й пехотной дивизии под строгий надзор полкового, бригадного и дивизионного начальства» [Драгоманов 2001, с. 304–305, 316].

Приговор заговорщику Драгоманову оказался, таким образом, гораздо мягче, чем виноватому лишь в дерзости Троцкому.