Полтавский пехотный полк, как и Черниговский полк, отличался от многих других армейских полков 1820‐х годов только тем, что в нем служили главные заговорщики. Все остальное: строительство Бобруйской крепости, фрунт, подготовка к смотрам и парадам, взаимоотношения офицеров и солдат, отношения офицеров между собою – было типичным.

Полковые нравы были жестокими – об этом свидетельствует, например, «история» полтавца Дмитрия Грохольского.

Он родился в 1784 г. в семье богатого помещика Смоленской губернии, к 1812 г. закончил военное образование в Дворянском полку, начал службу прапорщиком в Полтавском полку и сразу же после выпуска попал на войну [Восстание Черниговского полка 1929, с. 303–304].

Служба Грохольского не знала никаких бурных перемен, свойственных военному времени: к 1814 г. он был всего лишь подпоручиком. Отличился в боях за Шевардинский редут и Бородино, за что получил объявленное в приказе «монаршее благоволение» [Высочайшие приказы 1812, приказ от 19. 11]. Вскоре ему вручили первый и единственный в его жизни орден – Святую Анну 4 степени.

К 1819 г. Грохольский дослужился до штабс-капитана и, видимо, стал командиром роты все в том же Полтавском полку. Вполне возможно, что, старательно и терпеливо служа, он имел неплохие шансы стать командиром батальона. И на этом закончить свою служебную карьеру, выйдя в отставку «с мундиром и полным пенсионом». Однако этому не суждено было сбыться: в 1821 г. штабс-капитан был лишен чинов и дворянства и надел шинель рядового Черниговского пехотного полка.

Согласно мемуарам Ивана Горбачевского, отличительными чертами характера штабс-капитана были «кротость и благородство души» [Горбачевский 1963, с. 104]. Однако материалы «Дела о исполнении конфирмации Полтавского пехотного полка над штабскапитаном Грохольским и поручиками Здоровым и Жиленковым» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 313] опровергают мемуариста.

Скука провинциальных гарнизонов давала себя знать. Далеко не все офицеры могли, подобно Сергею Муравьеву-Апостолу, поверить в собственную исключительность и найти себя в тайном обществе: в «истории» 1819 г. не было совсем ничего романтического. Грохольский вступил в конфликт со своим батальонным командиром майором Авраамом Дурново – тоже прошедшим войну, раненым под Бородино, награжденным несколькими орденами офицером [Снапкоўскі 2013, с. 180–181]. Конфликт оказался роковым для Грохольского.

Причина ссоры была служебной: в августе 1819 г. в Полтаве, куда батальон пришел для содержания караулов, Грохольский был назначен старшим по караулам. В качестве ординарца при нем состоял некий подпрапорщик Самойленко, юнец, видимо, не имевший еще представления о фрунтовой службе. Осматривавший караулы Дурново остался недоволен «видом» ординарца и попытался арестовать за это самого Грохольского.

Однако идти под арест Грохольский наотрез отказался. По словам майора, штабс-капитан сначала обругал Самойленко «дерзкими и весьма непристойными словам», а потом «начал делать… дерзкие грубости» и ему самому. «Под присягою утверждают поручик Юдин, что Грохольский, отойдя от майора Дурново далеко, сказал с матерными словами, что не самому ему, Грохольскому, Самойленко учить, а поручик Корлызеев и подпоручик Демьянович, что Грохольский ругал оного Самойленку и грубил майору Дурново с тем, что не только при нем будет ругать оного, но даже и бить, за что Дурново хотел его арестовать, но он, не дав шпаги, сказал: “Еще тот не дождется, чтобы его мог арестовать”» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 313. Л. 6, 7об.].

Впрочем, упрямство и грубость первоначально сошли Грохольскому с рук.

Полтавским полком командовал тогда полковник Петр Шеин – как и Дурново с Грохольским, герой Отечественной войны. Получив рапорт командира батальона, он не дал ему хода. Подавая жалобу о нанесенной ему «обиде», Дурново, конечно, был в своем праве, но офицерское общественное мнение не могло не увидеть в этом свидетельство его трусости.

Может быть, дело бы удалось замять и судьба Грохольского не была бы такой страшной, если бы он, увидев, что и командир, и другие офицеры полка в целом на его стороне, не решился бы мстить батальонному начальнику. Уверенность в собственной безнаказанности погубила штабс-капитана.

С помощью своих приятелей, поручиков Здорова и Жиленкова, он попытался силой заставить Дурново забрать свой рапорт; майор отказался, дело дошло почти до драки. В частности, было доказано, что Грохольский, будучи на полковом празднике в доме полковника Шеина, схватил своего врага за руку и кричал, обращаясь к Здорову и Жиленкову: «Ребята, сюда, тащи его на двор, мы ему все ребра пересчитаем и сорвем ордена и эполеты».

«Почему Дурново остался обиженным от подчиненных своих и не получа от полкового командира удовлетворения, удалился на квартиру и приказал из взятых им с гауптвахты караульных поставить у дверей часового, для предохранения себя от посещения поручиков Здорова и Жиленкова, которые, забыв благопристойность, и время ночи, насильно ворвались к нему в квартиру в три часа пополуночи, где Здоров сорвал с его постели одеяло и не уважая просьбы оставить его в покое, оба они требовали от него согласия не довести до сведения начальства сделанных ими грубостей» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 313. Л. 6об.].

Доведенный до крайности, Дурново написал новый рапорт – на этот раз на имя командира дивизии. И после этого шансов сохранить хотя бы дворянство ни у Грохольского, ни у Здорова с Жиленковым уже не осталось. Все трое были немедленно преданы военному суду.

«Г. главнокомандующий армиею конфирмировать изволил: подсудимых штабс-капитана Грохольского, поручиков Здорова и Жиленкова, за… поступки, разрушающие всю воинскую субординацию и дисциплину, лиша чинов и дворянского достоинства, а Грохольского и ордена Св. Анны 4‐й степени, написать в рядовые впредь до отличной выслуги с определением на службу: Грохольского в Черниговский, Здорова в Алексопольский, а Жиленкова в Кременчугский пехотные полки» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 313. Л. 18]. Остен-Сакен подписал приговор военного суда в июне 1821 г., Высочайшее утверждение его последовало 23 июля [Высочайшие приказы 1821, приказ от 23.07].

Полковник Шеин был отставлен от командования полтавцами, и полк у него принял полковник Василий Тизенгаузен. «За неприличные слова, произнесенные им к поручику Здорову» получил строгое замечание и в конце концов вынужден был уйти в отставку и майор Дурново – который, впрочем, вскоре определился на гражданскую службу [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 313. Л. 18, 20об.; Снапкоўскі 2013, с. 181].

Грохольскому повезло меньше всех: в качестве рядового он попал в Черниговский полк. Естественно, и батальонный командир черниговцев Сергей Муравьев-Апостол, и прапорщик, а затем подпоручик Полтавского полка Бестужев-Рюмин прекрасно знали «историю» бывшего штабс-капитана. На него рассчитывали для реализации планов Васильковской управы: в качестве кандидатов в цареубийцы рассматривались, в частности, разжалованные офицеры. Разжалованным предполагалось объяснить, что это «единственный способ возвратить потерянное» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 89]. Сергей Муравьев-Апостол, появившись в Черниговском полку, сразу же приблизил бывшего офицера к себе. «Нередко бывал я приглашаем Муравьевым, дабы бывать у него, как можно чаще и даже если хочу, и всегда жить», – показывал Грохольский на допросе [Восстание Черниговского полка 1929, с. 304].

Младшие офицеры-«славяне» тоже понимали значение разжалованных для дела революции. Так же, как и Сергей Муравьев, они пытались привлечь разжалованных на свою сторону. Правда, делали они это более прямолинейно, прагматично, не предлагая взамен лояльности свою дружбу. Методы агитации, использовавшиеся ими в беседах с бывшими офицерами, хорошо видны из показаний Игнатия Ракузы, чья судьба практически аналогична судьбе Грохольского.

Ракуза подробно описал на следствии разговор, который с ним вел член тайного общества капитан Андрей Фурман. Фурман, между прочим, говорил Ракузе: «Ты вовсе забыт; никто не хочет о тебе стараться; скажи, на кого ты надеешься?»

Услышав же, что Ракуза надеется только на Бога, Фурман возражал: «Но надежда твоя плохая… ты знаешь, что разжалован невинно, не Бог тебя разжаловал, – государь! Я советую тебе нас послушаться; ты не знаешь еще наших намерений».

«Тут начал он хулить правительство как можно хуже; говорил, что оно есть подлое, что никакого порядка нет; “в сем случае ты можешь найти средство сделать доброе дело, т. е. внушать об оном некоторым тебе известным нижним чинам и вливать в их сердца, что покуда будет существовать фамилия Романовых, потуда доброго не будет”» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 307–308].

Разжалованных офицеров использовали в качестве своеобразных «передаточных звеньев» между офицерами-заговорщиками и не состоявшими в заговоре солдатами. По словам того же капитана Фурмана (в передаче Ракузы), самим офицерам было «неловко уговаривать нижних чинов» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 308], поэтому эта роль отводилась разжалованным. Они были гораздо ближе к солдатам, могли к тому же постоянно находиться в казармах, не вызывая подозрений. Ценность Грохольского для заговора была тем выше, что он числился в 1‐й мушкетерской роте капитана Самойлы Вульферта [Восстание Черниговского полка 1929, с. 95], который о существовании в полку заговорщиков не знал и единомышленником им не был.

Трудно сказать, кто первый успел посвятить Грохольского в тайну заговора. Но точно можно констатировать, что все они проявляли очень большой интерес к скромной персоне солдата. Посещая квартиру Муравьева, Грохольский, по его собственным словам, был «неоднократно подговариваем» офицерамизаговорщиками «присоединиться к их обществу и следовать их намерениям» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 304].

На уговоры офицеров Грохольский ответил согласием: несмотря на почтенный возраст и нелегкий жизненный путь, он оказался очень доверчив. Объясняя участие в восстании, рядовой показывал: «Муравьев и Бестужев убеждали меня остаться с ними, говоря, что мне будет хорошо, почему я и оставался с ними» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 309].

Хорошим исходом событий, ради которого Грохольский мог пойти на риск, было восстановление в чинах и дворянстве: во второй половине 1825 года он влюбился. Его возлюбленная, вдова коллежского регистратора Ксения Громыкова, отвечала ему взаимностью, однако только возвратив себе прежний статус, он получал шанс соединиться с ней.

Известие о бунте в полку застало Грохольского в Василькове. Узнав о происшествии в Трилесах, он самовольно вернул себе офицерский сюртук – и это было первым его «революционным действием» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 49]. Вообще же в первые дни восстания Грохольский был очень активен и постоянно находился на виду у Муравьева.

Подполковник доверял рядовому. После ухода мятежного полка из Василькова Грохольский по приказу Муравьева остался в городе. В его задачу входило оповещение желавших примкнуть к восставшим военных команд о месте расположения мятежников.

Это распоряжение Муравьева оказалось весьма кстати: в последний день 1825 г. из Германовки в Васильков пришла 2‐я мушкетерская рота Черниговского полка. Ею, как уже говорилось выше, командовал подпоручик Андрей Быстрицкий. По словам подпоручика, «разжалованный из офицеров Грохольский объявил ему… именем Муравьева, чтобы он немедленно следовал со 2‐й ротою в Большую Салтановку, а оттуда в Мотовиловку» – догонять мятежников [Восстание Черниговского полка 1929, с. 146–147].

«Объявление» Грохольского оказалось весьма убедительным: хотя рота эта не принадлежала к батальону Муравьева и его «имя» для Быстрицкого значило мало, подпоручик, не раздумывая, повел солдат к восставшим и благополучно сдал роту ротному командиру, штабс-капитану Соловьеву.

На этом участие Грохольского в бунте не закончилось. Следствие установило, что во время похода черниговцев он участвовал в освобождении арестантов с васильковской гауптвахты, сам «командовал ротою», «был в карауле за офицера и им же Муравьевым и сообщниками употребляем был в разные посылки с поручениями» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196. Ч. 1. Л. 193].

Однако активным Грохольский оставался недолго. Пыл его охладила дневка полка в селении Мотовиловка 1 января 1826 г. Именно тогда всем – и солдатам, и офицерам – стало ясно, что дело восставших проиграно. Посланный в Киев за помощью прапорщик Мозалевский в полк не возвратился, о других частях, в которых служили члены тайных обществ, тоже ничего не было слышно. Дисциплина ослабла, нижние чины, почувствовав «вольность», занялись грабежом; началось повальное пьянство и дезертирство. Муравьев потерял контроль над полком; его попросту перестали слушаться.

Хотя рядовому Грохольскому о состоянии дел в полку предпочитали не сообщать, он, бывший боевой офицер, прекрасно все понял. И, судя по материалам следствия, еще с вечера 31 декабря начал просить Муравьева позволить ему «возвратиться в Васильков» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 309].

Однако согласия на это лидера мятежа Грохольский не получил ни 31 декабря, ни в последующие дни мятежа. Офицеры дезертировали из полка вместе с солдатами, силы восставших таяли и мятежными ротами просто некому было командовать. Видимо, на Грохольского возлагались большие надежды – его решили оставить в полку во что бы то ни стало.

«Для сильнейшего удержания» Грохольского в ход был пущен обман. Поручик Щепилло предъявил ему два письма. Одно из них было от «артиллерийского офицера по фамилии Горбачевского», авторами второго были названы солдаты Пензенского пехотного полка. В письмах «между прочим было написано, что они людей уже не приготовляют, но удерживают» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 309].

Очевидно, Грохольский заподозрил подлог, и тогда на него решили воздействовать иным, более действенным способом.

«1‐го числа генваря в Мотовиловке, – показывал он на следствии, – получив в подарок от Бестужева серебряные вещи, ныне в комиссии находящиеся, я хотел было отвезти оные сам в Васильков к находящейся у меня на содержании вдове Ксении Громыковой; но Бестужев, удержав меня от сей поездки, приказал написать ей письмо и, показывая на бывшего тут… помещика, сказал: “Вот этот господин доставит оное: на него можно надеяться”» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 310]. Комиссия установила, что бестужевский «подарок» Грохольскому состоял из «семи ложек, ножей и вилок шести пар и чайного ситечка» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196. Ч. 1. Л. 193об.].

Владелец Мотовиловки Иосиф Руликовский, который, собственно, и должен был передать возлюбленной Грохольского серебряные вещи и письмо, вспоминал позднее: «Я немедленно переслал это серебро при верном содействии моего служащего Ордовского и отдал по адресу указанной офицерше» [Руликовский 2008, с. 449]. Однако память на этот раз подвела Руликовского, в остальном довольно точного мемуариста: ни письма, ни серебряных вещей Ксения Громыкова так и не получила. В последнюю минуту помещик испугался ответственности и отдал вещи и письмо васильковскому городничему «для поступления с оным по усмотрению» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196, ч. 1. Л. 160]. Городничий же в суете первых после восстания дней и недель о злополучном «подарке» просто забыл.

Однако Грохольский был уверен, что его весточка дошла по назначению. Благодарный Муравьеву и Бестужеву-Рюмину, он оставался с ними до конца – «до самого забратия гусарами». На поле боя, увидев, что полк погиб, он пытался бежать – но вскоре был пойман и отправлен в кандалах в Белую Церковь, куда были доставлены все мятежные нижние чины [Восстание Черниговского полка 1929, с. 98].

На допросах Грохольский оказался необыкновенно стоек, прекрасно понимая, чем могут ему грозить его дружеские связи с Муравьевым. Грохольский настаивал, что действовал в мятеже, лишь подчиняясь приказу, и до апреля 1826 г., «не взирая на явные улики, и сделанные ему при неоднократных допросах и перепросах убеждения… не изъявлял чистосердечного признания, а напротив того, с явным упорством отрицал все то, что на него было доказываемо» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196. Ч. 1. Л. 193об.].

Сергей Муравьев-Апостол старался вообще не упоминать на следствии фамилию Грохольского, а Бестужев-Рюмин хотел доказать, что разжалованные в обществе никогда не состояли [Бестужев-Рюмин 1950, с. 90]. Он признал, что разжалованных хотели использовать для цареубийства – но о том, что они знали о предназначенной им роли, следствие сведений не получило.

К сожалению, подлинное следственное дело Грохольского, как и весь комплекс следственных дел офицеров и солдат Черниговского полка, пока обнаружить не удалось. Однако большинство косвенных свидетельств говорят о том, что участие Грохольского в заговоре в первые три месяца допросов следователи доказать не смогли. И к концу марта 1826 г. Грохольский не без основания мог надеяться, что его дело вообще может кончиться простым переводом в другой полк.

К этому времени основные следственные действия в отношении мятежных солдат уже были закончены, был облегчен и режим содержания арестантов: секретный агент правительства доносил впоследствии, что «якобы Громыкова по письму Грохольского сожгла какие‐то бумаги» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196. Ч. 1. Л. 305об.]. По свидетельству Ивана Горбачевского, Громыкова даже получила доступ в тюрьму, и «каждый день по несколько часов проводила… с злополучным женихом своим» [Горбачевский 1963, с. 105].

Однако в первых числах апреля положение рядового Грохольского резко ухудшилось: городничий Василькова вдруг вспомнил о хранившихся у него серебряных приборах и письме и передал их генерал-майору Николаю Антропову, презусу комиссии военного суда, разбиравшей дела нижних чинов. Вещи эти были предъявлены Грохольскому 8 апреля – и в этот момент все его надежды на благоприятный исход событий неминуемо должны были рухнуть. От дружеских отношений с Муравьевым и Бестужевым было уже не отпереться. В знании же целей похода черниговцев рядового уличала фраза, написанная им собственноручно: «дела наши идут очень, очень хорошо» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 310]. Кроме того, следствие заинтересовалось и личностью Ксении Громыковой – и это окончательно сломило Грохольского.

В тот же день его подвергли новому допросу. Согласно рапорту комиссии в штаб 1‐й армии, на этом допросе рядовой, «не видя уже средств продолжать далее свое упорство, – учинил сознание в участии его в злоумышленном обществе и открывая тайные намерения оного, наименовал всех тех лиц, общество сие составлявших, кои ему были известны» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196. Ч. 1. Л. 194].

Протокол этого допроса весьма красноречив: Грохольский пересказал антиправительственные разговоры в квартире подполковника, происходившие в его присутствии, назвал не только известных ему членов заговора, но и просто знакомых Сергея Муравьева-Апостола, подробно повествовал о целях и ходе восстания черниговцев [Восстание Черниговского полка 1929, с. 303–311].

Своими показаниями рядовой уничтожил для себя всякую надежду на спасение.

5 августа 1826 г. приговор по делу о мятежных солдатах был конфирмирован командующим армией. Приговор гласил: «Рядовых… Дмитрия Грохольского и Игнатия Ракузу, разжалованных напредь сего за преступление из офицеров с лишением дворянского достоинства, кои еще прежде возмущения были известны о тайном обществе злоумышленников и о злодейской их цели, о коих не только не объявили начальству, но по возможности оказывали к тому содействие» прогнать шпицрутенами «чрез тысячу человек по четыре раза» и «отправить как порочных на службу в Кавказский отдельный корпус». Подаренные же «подпоручиком Бестужевым-Рюминым рядовому Грохольскому серебряные ложки, вилки, ножи и ситечко хранящиеся ныне в киевской казенной палате, продав с публичного торгу, вырученные за оные деньги обратить по принадлежности» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 201–202].

Горбачевский вспоминает: «Сии приговоры приведены были в исполнение в Белой Церкви генерал-майором Вреде. Тамбовский и Саратовский полки назначены были к экзекуции. Человеколюбие генерал-майора Вреде заслуживает особой похвалы. Он просил солдат щадить своих товарищей, говоря, что их поступок есть следствие заблуждения, а не злого умысла. Его просьбы не остались тщетными: все нижние чины были наказываемы весьма легко. Но в числе сих несчастных находились и разжалованные прежде из офицеров Грохольский и Ракуза… Незадолго до экзекуции пронесся слух, что Грохольский и Ракуза лишены офицерского звания за восстание Черниговского полка и, невзирая на сие, приговорены судом к телесному наказанию. Мщение и негодование возродилось в сердцах солдат; они радовались случаю отомстить своими руками за притеснения и несправедливости, испытанные более или менее каждым из них от дворян. Не разбирая, на кого падет их мщение, они ожидали минуты с нетерпением; ни просьбы генерала Вреде, ни его угрозы, ни просьбы офицеров – ничто не могло остановить ярости бешеных солдат; удары сыпались градом; они не били сих несчастных, но рвали кусками мясо с каким‐то наслаждением; Грохольского и Ракузу вынесли из линии почти мертвыми» [Горбачевский 1963, с. 104].

Скорее всего, Грохольский и Ракуза действительно погибли во время экзекуции: об их дальнейших судьбах нет никаких следов в архивах, ничего не знают о них и многочисленные мемуаристы. В списках же отправленных на Кавказ солдат-черниговцев эти фамилии отсутствуют [Декабристы об Армении 1985, с. 257–403].

Трагически сложилась и судьба Ксении Громыковой. Согласно Горбачевскому, она присутствовала на экзекуции, несмотря на уговоры родных уехать из Белой Церкви. «Вид ее жениха, терзаемого бесчеловечными палачами, его невольные стоны смутили ее рассудок: в беспамятстве бросилась она на солдат, хотевши исторгнуть из их рук несчастного страдальца; ее остановили от сего бесполезного предприятия и отнесли домой. Сильная нервическая горячка была следствием сего последнего свидания. Во все продолжение краткой своей болезни она слышала стон своего друга, видела кровь его и старалась остановить свирепых его мучителей: искусство врачей было бесполезно, – и в тот же самый вечер смерть прекратила ее страдания» [Горбачевский 1963, с. 105].