Гораздо тяжелее судьбы Якова Драгоманова оказалась и судьба поручика Алексея Усовского, состоявшего, как и Драгоманов, в Обществе соединенных славян. Его вина не отличалась от вины того же Драгоманова: он тоже мало знал и не принимал участия в реальном восстании.
Об Усовском известно чуть больше, чем о Трусове и Троцком: он родился в 1802 г. в городе Переяславле Полтавской губернии, где его матери принадлежал «дом и несколько душ крестьян», в январе 1820 г. окончил 2‐й Кадетский корпус, а после окончания корпуса три года служил при этом учебном заведении. В 1823 г. его произвели в поручики и перевели во фронт – в Полтавский полк, где дали под команду роту.
Подчиненные любили ротного командира. По свидетельству Тизенгаузена, Усовский «весьма редко прибегал к телесным наказаниям, да и то к самым умеренным, и вообще по кроткому и тихому характеру своему приобрел общую любовь со стороны гг. офицеров и нижних чинов 3‐й мушкетерской роты» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 873. Л. 13–13об.].
Поручик принадлежал к кружку бывших кадетов 2‐го Кадетского корпуса, дружил с Горбачевским, Анастасием Кузьминым и Владимиром Бечасным [Усовский 2001, с. 289–290, 284–285]. Именно Горбачевский рассказал Усовскому в конце 1824 г. об Обществе соединенных славян. По словам артиллерийского подпоручика, разговор об обществе был шутливым: «пивши чай», бывшие однокашники читали стихи и говорили, в частности, «об масонах и об обществах». «Между сими разговорами» Горбачевский предложил товарищу «сказать все» о тайном обществе, в котором он состоял. Горбачевский дал Усовскому почитать документы общества, но полтавский поручик «смеялся», говорил, что он «никогда на сие не согласен» и не хочет «и знать ничего» [Усовский 2001, с. 284, 285].
До 1825 г. биография Усовского мало чем отличалась от многих подобных биографий бывших кадетов. Однако в марте этого года в его жизни случилась история, едва не закончившаяся катастрофой. Поручик, пользовавшийся доверием начальства, получил приказ сопровождать в Петербург, в гвардию, специально отобранных солдат 9‐й пехотной дивизии, отличавшихся от других хорошим поведением и успехами в военном деле.
Это была та самая история, из-за которой командир 1‐й гренадерской роты Черниговского полка капитан Козлов попал на гауптвахту, а Гебель получил «строгое замечание». На переходе солдаты напились, перестали слушаться Усовского и впали в «буйство» [РГВИА, Ф. 14414. Оп. 10/ 291 (11 а), св. 16 (229). Д. 103. Приказ от 9.04. 1825 г. № 51].
Поначалу поручик пытался быть строгим: велел наказать палками четверых зачинщиков. Но один из них, рядовой Черниговского полка Кирила Котиков, «с особенною вольностию и шумом» сказал другому, рядовому Алексопольского полка Алексею Паршину, «чтобы он не раздевался, потом оба с дерзостию отвечали, что они ни в чем не виноваты и наказывать себя не позволят». Двое других, которых поручик тоже собирался наказать, «также говорили ему, Усовскому, что он их напрасно наказывает, почему все они и остались тогда ненаказанными». Иными словами, командир пожалел солдат и согласился отменить наказание.
После этого дисциплина в команде рухнула: почувствовав силу, ненаказанные зачинщики вовсе перестали слушаться Усовского. Котиков продолжал «делать обиды и побои обывателям, притом вызывал всю команду делать офицеру незаконные требования»; некоторые солдаты последовали его примеру [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 873. Л. 4–4 об, 17]. В результате вместо гвардейской службы Котиков после телесного наказания отправился на каторгу, некоторые его товарищи тоже были прогнаны сквозь строй.
У следователей возникли вопросы не только к солдатам и к их командирам – тем, кто рекомендовал их в гвардию. Вопросы появились и к самому Усовскому. Александр I, узнав об этой истории, подозревал, что солдаты вышли из повиновения из-за непомерной строгости поручика, он велел «строго исследовать, каким образом уже на первых переходах означенной команды офицер, коему она была поручена, принужден был наказывать людей». Было приказано выяснить не только причины, по которым конкретные солдаты были переведены в гвардию – но и «какого поведения» был сам Усовский.
Выяснилось, что поручика все знали за человека мягкого и гуманного: «Весьма вероятно, что мысль о временном начальстве поручика Усовского и ожидаемого от того послабления, с другой стороны – дурной пример и вызовы одного испорченного человека могли склонить к шалостям и самых добрых, но слабых людей».
Усовского от наказания спасла блестящая характеристика, данная ему Тизенгаузеном, а также тот факт, что «как относительно довольствия и призрения, так и образа командования офицера никаких жалоб на него» солдаты не подали. Более того, даже «сами прикосновенные к беспорядкам притязаний к нему изыскать не могли» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 873. Л. 14об., 17, 16–16об.].
Однако ротой в Полтавском полку Усовский больше не командовал, а с Тизенгаузеном у него вскоре возник конфликт. Друзьям он рассказывал, что полковой командир «его гонит и что чрез него он должен или в отставку выйти, или в другой полк проситься».
Сложно сказать, какие именно эмоции испытал поручик после всего произошедшего. Однако в Лещинском лагере он вступил в Общество соединенных славян. Черниговский поручик Кузьмин, его соученик по корпусу и близкий друг, «победил» его «несогласие и упорство». На следствии, пытаясь выгородить Усовского, Горбачевский показывал, что либеральных мыслей его друг не имел, что им двигал лишь «интерес»: «славяне» просили Бестужева-Рюмина поговорить с Тизенгаузеном, чтобы он «не гнал» подчиненного, и Бестужев обещал урегулировать конфликт [Усовский 2001, с. 285].
Усовский не имел отношения ни к восстанию Черниговского полка, ни к суду над Трусовым и Троцким: 4 ноября 1825 г. он «отправился в отпуск в Полтаву, Переяслав[ль] и Прилуки на 28 дней и, находясь в Пересялаве, заболел простудною лихорадкою, представя о том свидетельство». Вернулся поручик в полк только 10 марта 1826 г., а через 8 дней был арестован; следствие над ним велось в Могилеве, в комиссии Набокова. Поручика обвиняли всего лишь в «сокрытии им от начальства бытности его членом Славянского общества и о известности ему, что целию того общества были некоторые перемены в правительстве» [РГВИА. Ф. 16231. Оп.1. Д. 873. Л. 1об.], а также в присутствии на нескольких собраниях «славян».
Но, не связанный высочайшей «проверкой» в связи с делом Трусова, на следствии Усовский отвечал гордо и дерзко. Из его ответов на вопросы комиссии следовало, что он – идейный враг самодержавной монархии, убежденный заговорщик, который не захотел мириться с крепостным правом, солдатчиной, унижением офицеров-дворян.
Поручик показывал, что не мог «взирать без сердечного соболезнования» на крепостное право, «сие исчадие грубого невежества, лишающее тысячи людей свободы, сего драгоценнейшего права природы, обрекает их на всю их жизнь на одни бедствия». Он утверждал, что член тайного общества должен был «внушать своим знакомым», что «права дворян совершенно пренебрежены и нарушены, а в особенности служащих в военной службе», солдаты «обременены тягостною и долговременного службою», а «законы наши совершенно обессилены беспрестанно издаваемыми указами, отчего они в руках корыстолюбивых судей бывают орудием несправедливости». Он был согласен с другими участниками заговора и в том, что России нужна конституция, «которая бы определяла права каждого сословия и обеспечивала свободу и собственность каждого гражданина». Цели тайного общества, уверял поручик следователей, вполне согласовывались с его мыслями, и он «не мог уже предполагать» ничего «вредного и опасного для государства» в тайном обществе, имевшем «столь благие намерения» [Усовский 2001, с. 291–292].
С больши́м пиететом отзывался Усовский и о БестужевеРюмине, своем однополчанине, и о Сергее Муравьеве-Апостоле, и о других руководителях заговора – прекрасно зная не только о 14 декабря и о восстании Черниговского полка, но и о приговоре над главными участниками заговора. «Судя по доверенности, отличному уважению и любви, коими пользовались от всех подполковник Муравьев-Апостол, полковник князь Трубецкой, полковник Тизенгаузен, подпоручик Бестужев-Рюмин, и к коим и я не мог не питать сих чувств, я не мог никак думать, чтобы предприятия сих людей, известных многим единственно только по отличным своим качествам, воспитанию и благородному образу мыслей, могли иметь что‐либо вредное для России и для всего человечества», – показывал поручик 23 декабря 1826 г.
И добавлял: «Я знаю, впрочем, что пути, коими должны были достигать до исполнения сих предприятий, и эти самые сии предприятия были противузаконные, но видел в них много такого, что могло споспешествовать к благоденствию моего отечества, и полагал, что гораздо простительнее быть виновным в нарушении законов, нежели в равнодушии и нечувствительности к благу и славе моего отечества».
Такое поведение грозило большим каторжным сроком. Поэтому, вероятно, поручика уговаривали покаяться – чтобы хоть немного облегчить свою участь. Кто‐то из следователей дал ему почитать «Донесение Следственной комиссии», составленное по итогам главного петербургского разбирательства и опубликованное в открытой печати. Покаяние Усовского последовало накануне приговора, 24 декабря 1826 г.: «Увидев истинное объяснение настоящей цели сих обществ, из коих к одному и я принадлежал, ужасаюсь при представлении себе тех зол и бедствий, в кои сии общества, как видно из объяснения их цели… намеревались ввергнуть Россию… Изъявляю искреннее мое раскаяние в том, что, питая всегда в душе моей совершенною преданность ко благу моего отечества и высочайшее соревнование к его славе, я соделался соучастником людей, угрожавших России толикими бедствиями».
Впрочем, каяться было уже поздно. Полевой аудиториат 1‐й армии посчитал, что «его раскаяние, изъявленное единственно для облегчения заслуженной им казни, пред законом нимало уважено быть не может». 21 января поручику вынесли приговор: «Усовского, как нарушителя верноподданической государю своему присяги, изменника и оскорбителя всей высочайшей монаршей власти, лиша всех чинов и дворянского достоинства и выведя на эшафот пред полком, преломя чрез палача над головою его шпагу, сослать в Сибирь в каторжные работы». Срока каторжной работы установлено не было – соответственно, как и в случае с Трусовым, на каторгу он должен был отправиться навечно. Главнокомандующий армией генерал Остен-Сакен приговор утвердил [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 873. Л. 37–37об., 46–46об., 67, 53]. Император же сократил срок каторги до 20 лет [Декабристы 1988, с. 182].
В итоге Усовский, как и Трусов, сгинул на каторге.