Для власти смерть «злоумышленников» была вполне «заслуженной». Однако и за декабристами, «людьми двадцатых годов», нельзя не признать правоты. Идея вооруженного сопротивления попала на подготовленную почву: власть обманула ожидания общества. «Человек двадцатых годов», князь Вяземский еще в конце 1820 г. произнес Александровской России суровый приговор: «Россию ест гнилая горячка. Что мне охать отдельно над новым пятном, оказавшимся на лице!.. Бедствие – решимся на это ужасное признание – сидит [на престоле России] и насылает на нее все пагубы, все заразы» [Остафьевский архив 1899а, c. 93].

Почитаемый Сергеем Муравьевым-Апостолом Макиавелли утверждал: чтобы Моисей и подобные ему стали «великими» людьми, нужен был «случай». «Моисей не убедил бы народ Израиля следовать за собой, дабы выйти из неволи, если бы не застал его в Египте в рабстве и угнетении у египтян», – утверждал философ [Макиавелли 2021, с. 41].

Для того чтобы Сергей Муравьев-Апостол и такие, как он – европейски образованные, вольнолюбиво настроенные, проникнутые патриотическими чувствами офицеры, – попытались с оружием в руках свергнуть самодержавие, нужно было создать «случай». Александру I это удалось: Сергею и Матвею Муравьевым-Апостолам было нанесено личное, бессмысленное и жестокое оскорбление. Арестовав – без вины – их друзей, бывших семеновских офицеров, поломав их надежды на нормальную жизнь, спокойную службу и военную карьеру, братьев изгнали из гвардии. Личное оскорбление дополнилось оскорблением общественным: император обещал «законно-свободные учреждения», конституцию, отмену крепостного права – но наступили глухие времена аракчеевщины, военных поселений, всеобщего доносительства, деградации армии и общества.

Верховная российская власть оказалась главным источником беззакония. «Намерение» же и Сергея Муравьева-Апостола, и его брата Матвея, и Бестужева-Рюмина, и Пестеля, и многих других заговорщиков – при всей противоречивости их характеров и замыслов – состояло в превращении России в страну, где закон незыблем, а граждане равны перед ним. Рассуждая о прекрасном будущем такой страны, декабристы «входили… в такое восхищение и, сказать можно, восторг», что были готовы «не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению» нового «порядка вещей». «С восторгом» говорили заговорщики и о том, что «революция российская» должна произойти бескровно и «будет совершенная противоположность революции французской» [Пестель 1927, с. 91; Повало-Швейковский 1954, с. 177].

Но бескровного «всеобщего счастия» не получилось: попытка декабристов взять власть провалилась. По словам Юрия Тынянова, после поражения восставших появились «лица удивительной немоты… лица, тянущиеся лосинами щек, готовые лопнуть жилами. Жилы были жандармскими кантами северной небесной голубизны, и остзейская немота Бенкендорфа стала небом Петербурга». «Умственная температура России понизилась… и надолго», – утверждал Герцен [Герцен 1958, с. 143].

Николай I совершил ошибку: будь монарх чуть дальновиднее, он бы не стал применять смертную казнь в начале царствования. Заменив «топор веревкой», «тупой тиран», по словам Герцена, «не понял, что именно таким образом виселицу превращают в крест, перед которым склоняются целые поколения» [Герцен 1958, с. 143]. Хотя казнь декабристов и закончилась «с тишиною и порядком», она знаменовала вскоре ставший для России традиционным разрыв власти с образованной частью общества, желающей перемен.