5 июля 1826 г. Сергей Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Пестель, Рылеев и Петр Каховский, убивший – согласно версии следствия – на Сенатской площади графа Милорадовича, были приговорены Верховным уголовным судом к «смертной казни четвертованием». Спустя пять дней приговор поступил на подпись императору Николаю I. Молодой монарх не стал решать судьбу смертников: «Участь преступников… кои по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнения с другими», он «предавал» «решению Верховного уголовного суда и тому окончательному постановлению, какое о них в сем суде состоится» [Указ 1980, с. 245–246].
При этом император передал начальнику Главного штаба Ивану Дибичу, что «на случай сомнения о виде казни, какая сим преступникам судом определена быть может», он «не соизволяет не только на четвертование, яко казнь мучительную, но и на расстреляние, как казнь, одним воинским преступлениям свойственную, ни даже на простое отсечение головы, и, словом, ни на какую казнь, с пролитием крови сопряженную» [Отношение 1980].
Вечером 11 июля 1826 г. Верховный уголовный суд вынес окончательный приговор для осуждаемых «вне разрядов»: «сих преступников за их тяжкие злодеяния повесить» [21‐й протокол 1980, с. 247].
На следующий день, 12 июля, приговор объявили осужденным. Тогда же последовал императорский «приказ о чинах военных»: состоявшие на действительной военной службе преступники исключались из списков российских офицеров [Высочайшие приказы 1827, приказ от 12.07.1826].
О последних, самых тяжелых днях жизни Бестужева-Рюмина, предшествовавших приговору и казни, оставил свидетельство Николай Басаргин: «… наступил июль. 11‐го, после обеда, заходил к Бестужеву протоиерей Мысловский, а после него привел плац-майор фельдшера и спросил его, не желает ли он обриться. Его не брили все время, и он ходил с бородой… Бестужев согласился и был обрит в присутствии плац-майора. Потом его повели гулять в комендантский сад. Возвратившись с прогулки, он рассказал мне все, что с ним происходило, и удивлялся, что вдруг к нему сделались так внимательны. “Я предчувствую, – прибавил он, – что это недаром. Не кончилось ли наше дело и не увезут ли меня сегодня ночью в заточение на всю жизнь? Если вас освободят, то дайте знать обо мне родным и друзьям моим. Бога ради, оправдайте меня перед темью, об которых я вынужден был говорить во время следствия. Они могут подумать, что я с намерением старался запутать их. Вы были свидетелями, как меня измучил Комитет. Теперь желаю только одного, чтобы меня не разлучили с Сергеем Муравьевым, и если нам суждено провести остаток дней в заточении, то, по крайней мере, чтобы мы были вместе”». «Желание его исполнилось: его не разлучили с Муравьевым-Апостолом; но ему ни разу не приходило на мысль, что обоим им предстоит смертная казнь», – констатировал Басаргин.
12 июля 1826 г., выходя из камеры в Комендантский дом Петропавловской крепости, где преступникам объявляли приговоры, Бестужев, согласно воспоминаниям Басаргина, громко сказал по-французски: «До свидания, дорогие товарищи! Я иду, чтобы выслушать мой приговор. Я оставляю вам на память клочок бумаги». На «клочке бумаги», которую впоследствии тюремный сторож передал Басаргину, был выполненный узником перевод одного из стихотворений английского поэта Томаса Мура [Басаргин 1988, с. 99–100].
Последние часы приговоренных к смерти обросли разного рода мемуарными свидетельствами. Басаргина рядом с Бестужевым уже не было, однако всех приговоренных поместили в Кронверкскую куртину Петропавловской крепости, и те, кто был приговорен к каторге и ссылке, внимательно прислушивались к разговорам в камерах, где содержались смертники.
Про Бестужева-Рюмина оставшиеся в живых вспоминали, что он пал духом: «не мог добровольно расстаться с жизнью, которую только начал», «плакал», «метался как птица в клетке и искал освободиться, когда пришли к нему с кандалами». Он нуждался в «утешении и ободрении», и эту роль взял на себя Сергей Муравьев-Апостол, с которым они в последнюю ночь оказались в соседних камерах.
Согласно записи Николая Цебрикова, Муравьев «со стоицизмом древнего римлянина уговаривал его не предаваться отчаянью, а встретить смерть с твердостию, не унижая себя перед толпой, которая будет окружать его, встретить смерть как мученику за правое дело России, утомленной деспотизмом, и в последнюю минуту иметь в памяти справедливый приговор потомства». Андрей Розен в мемуарах отметил, что друзья-смертники «говорили о спасителе Иисусе Христе и о бессмертии души», Муравьев читал другу «вслух некоторые места из пророчеств и из Нового Завета» [Цебриков 2008, с. 287–288; Розен 1984, с. 180].
Впрочем, последняя ночь приговоренных к смерти узников состояла не только из «утешений». Приятелю, Петру Муханову, уже бывший подпоручик каким‐то образом сумел продиктовать обращенное к родным завещание [Модзалевский 1926, с. 224–225]. А уходя на казнь, он «снял с груди своей образ спасителя» и «благословил им сторожа Трофимова». Это был тот самый образ, который вышила, вероятно, кузина Мария Мартынова и на котором клялись в Лещине члены Общества соединенных славян [Розен 1984, с. 180].
Сергей Муравьев-Апостол перед смертью написал длинное письмо Матвею, утверждая, что «никогда, ни в каком случае человек не имеет права посягнуть на жизнь свою» [МуравьевАпостол 1887, с. 50]. Кроме того, узнавшая о смертном приговоре Екатерина Бибикова добилась свидания с осужденным братом. По воспоминаниям Софьи Капнист, Муравьев-Апостол «знал уже, что его ожидало, и, несмотря на это, был совершенно готов на все». При свидании с сестрой он показал «столько твердости, столько религии и столько самоотвержения, что не только не нуждался в утешении, но сам поселил в ней твердость для перенесения этого несчастья» [Капнист-Скалон 2008, с. 416].
Вместе с прощальным письмом к Матвею в архивном деле хранится небольшая записка бывшего подполковника. Там, на русском и французском языках, цитируется 4‐я глава Второго послания к Тимофею апостола Павла: «Се время моего отшествия наста. Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох»; запись крест-накрест перечеркнута карандашом. На другой стороне – указание на время написания и авторство: «Писано в крепости – после объявления смертного приговора. Сергий МуравьевАпостол. 1826 году» [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 9. Л. 2–2об.; МуравьевАпостол 1887, с. 50].
Казнь состоялась в ночь с 12 на 13 июля 1826 г. После исполнения приговора столичный генерал-губернатор Павел ГоленищевКутузов составил донесение императору, в котором сообщалось: «Экзекуция кончилась с должною тишиною и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы при первом разе трое и именно: Рылеев, Каховский и Муравьев сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть» [Донесение петербургского военного генерал-губернатора 1980, с. 252].
«Исправляющий должность корабельного мастера» Василий Беркопф, присутствовавший при казни, рассказывал впоследствии о моменте, когда трое осужденных, и в том числе его несостоявшийся однокашник, сорвались с виселицы: «Скамьи были поставлены на доски, преступники встащены на скамьи, на них надеты петли, а колпаки, бывшие на их головах, стянуты на лица. Когда отняли скамьи из-под ног, веревки оборвались, и трое преступников… рухнули в яму, прошибив тяжестию своих тел и оков настланные над ней доски. Запасных веревок не было, их спешили достать в ближних лавках, но было раннее утро, все было заперто; почему исполнение казни еще промедлилось. Однако операция была повторена, и на этот раз совершенно удачно» [Рассказ Беркопфа 1881].
Матвей же вместе с кузенами Никитой и Артамоном, Трубецким и Иваном Якушкиным был приговорен к вечной каторге. На каторгу он, однако, не попал: наказание было смягчено, и его сослали на вечное поселение в Сибирь. Выполнив просьбу Сергея и не покончив с собою, проведя в ссылке три десятилетия, старший Муравьев-Апостол вернулся в Центральную Россию и умер в 93 года. Младшие братья, Сергей и Ипполит, для него были героями, которые «пламенно любили нашу Россию» и «из-за любви к России приняли мученический венец» [ГА РФ. Ф. 1712. Оп. 1. Д. 4. Л. 253].