Известие о восстании Черниговского полка пришло в столицу 5 января и вызвало в правительственных кругах панику. Николай I писал цесаревичу Константину: «Не могу не опасаться, как бы Полтавский полк, командуемый Тизенгаузеном, который еще не арестован, а также Ахтырский гусарский и конная батарея, командиры которых тоже должны были быть арестованы, не присоединились к восставшим. Князь Волконский, который поблизости, если он еще не арестован, вероятно, присоединится к ним. Таким образом наберется от 6 000 до 7 000 человек, если не окажется честных людей, которые сумеют удержать порядок» [Междуцарствие 1926, с. 174].
Но вскоре пришло известие о разгроме мятежников; 12 января в столичных газетах были опубликованы два приказа начальника Главного штаба Дибича и два рапорта генерала Рота на эту тему [Санкт-Петербургские ведомости. 1826. 12 января. № 4; Русский инвалид. 1826. 12 января. № 9].
Из опубликованных документов следовало: «Когда было приступлено к арестованию подполковника Муравьева-Апостола, он… успел возмутить часть Черниговского пехотного полка, под тем же ложным предлогом сохранения верности прежде данной присяге… он арестовал посланных за ним фельдъегеря и жандармов, ограбил полковую казну, освободил закованных каторжных колодников, содержавшихся в Васильковской городовой тюрьме, и предал город неистовству нижних чинов».
Слух об освобождении заключенных из тюрьмы возник, вероятно, потому что Сергей Муравьев-Апостол в Василькове «выпустил из-под ареста и поставил в ряды» двух солдат-арестантов [Муравьев-Апостол 1927, с. 287].
Вслед за этим Муравьев-Апостол попытался «овладеть у графини Браницкой значительной суммой». Но «злодейские планы» не удались: мятежный полк, «быв принят картечным огнем, расстроился; тогда кавалерия сделала атаку, и все бунтовщики бросили оружие; до семисот человек нижних чинов сдались, равно как и сам подполковник Муравьев-Апостол, который притом весьма тяжело ранен картечью и сабельным ударом в голову» [СанктПетербургские ведомости. 1826. 12 января. № 4].
Комментировавший эти документы Ю. Г. Оксман отмечал, что они заведомо лживы [Оксман 1929, с. XVI]. Так, Муравьев-Апостол не грабил полковую казну, не предавал город Васильков «неистовству нижних чинов», не собирался похищать сокровища графини Браницкой. При усмирении восстания подполковник действительно был ранен картечью, но сабельный удар тут ни при чем.
Лживость донесений была вполне ясна, например, князю Вяземскому. В частном письме он утверждал: «Я, например, решительно знаю, что Муравьев-Апостол не предавал грабежу и пожару города Василькова, как о том сказано в донесении Рота. К чему же эта добровольная клевета? Муравьев по одному возмущению своему уже подлежит казни, ожидающей государственных преступников. Кажется, довольно было того. Чего же ожидать, на какую достоверность надеяться, когда подобные примеры совершаются на глазах наших? И это известие не уличное, оно почерпнуто из официального источника» [Остафьевский архив 1913, с. 159].