3 января восстание Черниговского полка было подавлено. В непосредственном военном столкновении с черниговцами 3 января 1826 г. участвовал отряд под командованием генерал-майора Федора Гейсмара, бригадного генерала 3‐й гусарской дивизии. Гейсмар, как и сам генерал Рот, внимательно следили посредством «разведчиков» за передвижениями черниговцев и знал, что «мятежники заночевали в Пологах».
Гейсмар рапортовал: «Я заметил их в открытом поле, идущими нам навстречу. Тогда я приказал обоим орудиям выдвинуться вперед, эскадронам выстроиться в боевом порядке, и рысью двинулся навстречу изменникам, чтобы выиграть больше пространства (так как им оставалось пройти не более трех верст, чтобы достичь леса и прилегающих к нему деревень). Мятежники на наших глазах зарядили ружья, выстроились в каре и направились скорым шагом по направлению к моим орудиям. Подпустив их приблизительно на 200 шагов, я стал осыпать их сильным картечным огнем. При первых выстрелах они держались сравнительно в порядке, но уже при 7‐м и 8‐м выстрелах пришли в окончательное смятение и бросились бежать порознь вправо и влево. Этот момент я использовал для общей кавалерийской атаки [Восстание Черниговского полка 1929, с. 69–70].
Отряд Гейсмара состоял из двух эскадронов Мариупольского гусарского и двух – Белорусского (принца Оранского) гусарского полков, а также 5‐й конно-артиллерийской роты.
Сергей Муравьев-Апостол рассказывал на следствии: «Между деревнями Устимовкою и Королевкою был встречен отрядом генерала Гейсмара, я… приказал солдатам не стрелять, а идти прямо на пушки, и двинулся вперед со всеми остававшимися офицерами» [Муравьев-Апостол 1927, с. 288]. «Когда Черниговский полк увидел себя в необходимости пробиваться сквозь гусаров, против них стоявших, то, построившись в каре, он пошел с примерным мужеством на них; офицеры находились впереди», гусары удивлялись «храбрости черниговских солдат» и боялись, «чтобы они не отбили орудий, из которых по ним действовали, ибо они подошли к ним на самое близкое расстояние», – утверждал Михайловский-Данилевский, специально собиравший сведения о разгроме черниговцев [Михайловский-Данилевский 1890, с. 496–497]. В момент начала стрельбы рядом с Сергеем Муравьевым-Апостолом находился Бестужев-Рюмин.
Иван Горбачевский в «Записках» критиковал Сергея Муравьева за то, что он «на каждом шагу делал ошибки и непростительные упущения». В частности, по мнению мемуариста, восставшим следовало двигаться «которою‐нибудь из дорог, лежащих чрез деревни». Муравьев же «пошел степью, не защищенною ничем и весьма удобною как для кавалерийской атаки, так и для действия артиллерии» [Горбачевский 1963, с. 90–91].
С военной точки зрения Горбачевский прав: вывод неполного пехотного полка в степь, прямо на гусарские эскадроны и конно-артиллерийскую роту, действительно был «непростительным упущением». Но, по эмоциональному утверждению Эйдельмана, дело не в том, что Сергей Муравьев-Апостол оказался «плохим полководцем»: «Через степь – по военной логике – безумие. Через степь – по мятежной логике – последний шанс» [Эйдельман 1975, с. 290].
«Шанс» этот заключался в надежде на присоединение войск, посланных на усмирение мятежа: проверку проходила убежденность, что присланные против мятежников войска станут их союзниками. Поручик Сухинов показывал: «узнав о приближении к ним кавалерии и артиллерии», подполковник «начал еще более ободрять» солдат, «говоря, что они будто бы следовали к ним для присоединения и что присоединится также к ним и драгунская дивизия» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 144].
Собственно, надежды эти не были безосновательными: в Белорусском гусарском (принца Оранского) полку БестужевРюмин завербовал штабс-ротмистров Ивана Жукова, Михаила Паскевича и Павла Веселовского; «полупринятым» считался и поручик того же полка Поздеев. Полк этот в глазах военных властей был ненадежным: генерал Рот, например, сообщал подчиненным, «что, по полученным им сведениям, полк принца Оранского действует заодно с противником» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 74]. Мятежники, по словам Михайловского-Данилевского, были «уверены» в «содействии гусар» [Михайловский-Данилевский 1890, с. 497].
30 декабря в Василькове на постоялом дворе мятежники задержали возвращавшегося из командировки офицера этого полка, штабс-ротмистра Ушакова, которого доставили на квартиру к руководителю мятежа. Бестужев-Рюмин показывал: «Видя, что мы восприяли действия, он воспламенился и желал нам успеха. Мы поручили ему немедленно уведомить о виденном принца Оранского полк, где мы на некоторых офицеров считали». Естественно, заговорщики надеялись, что Ушаков хотя бы передаст информацию о восстании своим однополчанам.
Ушаков, впоследствии тоже допрошенный, показал, что Муравьев, узнав, кто он и куда едет, напоил его чаем, рассказал о произошедших событиях и объявил, что восставшие хотят требовать конституции. Кроме того, Муравьев-Апостол объяснил офицеру, что «как гусарский принца Оранского полк по расположению квартир ближайший к ним, то, вероятно, будет прислан для усмирения их, добавив при том, что он полагает, что когда узнают цель их, то, может быть, и все согласятся последовать им». Штабс-ротмистру был прочтен только что изготовленный «Православный катехизис».
«Я же, опасаясь быть от них задержанным и избегая всякой другой для себя неприятности, им не противоречил», «по прибытии же в полк тотчас объявил об оном происшествии полковому командиру г. полковнику Бринкену, а потом корпусному командиру господину генерал-лейтенанту Роту в проезд его превосходительства того ж числа чрез город Сквиру», – подвел итог визита Ушаков. Судя по его показаниям, в полку он никому не предлагал помогать мятежникам [Бестужев-Рюмин 1950, с. 122–123; Восстание Черниговского полка 1929, с. 301–303].
Впрочем, и без Ушакова гусары, распропагандированные Бестужевым-Рюминым, понимали, что происходит. Впоследствии Паскевич, оправдываясь за связь с Бестужевым-Рюминым, уверял начальство, что они с Веселовским, вдруг сделавшись «настоящими неприятелями» вчерашних друзей, «во время их возмущения, командуя оба в то время эскадронами», были «точными исполнителями» офицерского долга [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 94. Л. 27]. Однако в непосредственном столкновении с черниговцами они не участвовали.
Одним из двух эскадронов белорусских гусар, входивших в отряд Гейсмара, командовал подполковник Иван Левенштерн. Впоследствии в частном письме подполковник подтвердит, что прекрасно знал черниговских мятежников, а Бестужева-Рюмина («молодого Бестужева из семеновской гвардии») назовет своим «большим другом». Левенштерна тоже подозревали в участии в заговоре, но подозрения эти не подтвердились.
Согласно его письму, вторым покорявшим мятежников эскадроном Белорусского гусарского пола командовал офицер по фамилии Одобеско – но ни имя, ни чин его неизвестны [Сокольский, Порох 1977, с. 123]. В документах следствия эта фамилия не упоминается. Известно, что активное участие в деле принял Ушаков, впоследствии получивший «высочайшее благоволение» «за усердие и верность, оказанную ими при покорении мятежников Черниговского полка». «Ушакова я видел в Трилесах, он был в отряде, который остановил Черниговской полк», – показывал Матвей Муравьев-Апостол [Переписка 1905, с. 378; МуравьевАпостол 1950, с. 263].
Среди тех гусарских офицеров, на кого надеялся БестужевРюмин и кто впоследствии покорял мятежников, оказался лишь корнет Рославлев, тоже получивший «высочайшее благоволение» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 39, 62; Переписка 1905, с. 378]. Однако Рославлев не был заговорщиком и о том, что Бестужев-Рюмин на него рассчитывал, не ведал.
Черниговцы, конечно, не могли знать, какие именно гусарские эскадроны столкнутся с ними 3 января. И сложно сказать, как повернулись бы события, если бы волею случая приказ атаковать мятежников получили бы Паскевич с Веселовским. Вполне возможно, что, встретившись лицом к лицу с Бестужевым и его друзьями, офицеры не оказались бы столь точными исполнителями приказов начальства.
Еще одна надежда Муравьева-Апостола была связана с командиром 5‐й конно-артиллерийской роты Матвеем Пыхачевым, любителем вольнолюбивых стихов. Черниговские офицеры верили, что артиллеристы «тотчас соединятся с Черниговским полком» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 47; Горбачевский 1963, с. 83].
Но Пыхачев оказался предателем и лично командовал расстреливавшими восставших пушками, «за что имел счастие слышать личную благодарность с объявлением в приказе: довести до сведения его величества». Его пушки стреляли по мятежникам «сперва ядрами, а затем картечью» [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 136; Сокольский, Порох 1977, с. 123].
Когда артиллеристы Пыхачева открыли огонь по восставшим, надежды на присоединение гусар и артиллерии рухнули. У Сергея Муравьева-Апостола остался только один путь – сдаться. Дальнейшее движение разложившегося полка было бессмысленно.
«Хотя мы имели возможность пробиться, но Муравьев предпочел лучше пожертвовать собой, чем начать междоусобную войну. Он заставил войска сложить оружие. Ни одного ружейного выстрела не было произведено», – показывал Бестужев-Рюмин [Бестужев-Рюмин 1950, с. 47–48]. При этом и себе самому Сергей Муравьев не оставлял шансов на жизнь. Матвей на следствии дважды повторил, что в момент разгрома младший брат встал перед стрелявшими в мятежников пушками [Муравьев-Апостол 1950, с. 206, 240].
Восстание было подавлено быстро и жестко. Если на Сенатской площади с мятежниками долго вели переговоры о мирной сдаче оружия, то в данном случае действовало предписание генерала Толя: «Сила оружия должна быть употреблена без всяких переговоров: происшествие 14‐го числа в Петербурге, коему я был свидетель, лучшим служит для нас примером». У гусар был и конкретный приказ генерала Рота: «Солдат следует щадить, офицеров же беспощадно рубить» [Шильдер 1903, с. 337; Сокольский, Порох 1977, с. 122]. «В крови, в крови по щиколотку были на днях наши гусары; свистела картечь, падали пушечные ядра, сыпались градом сабельные удары», – несколько, конечно, преувеличивая, рассказывал подполковник Левенштерн [Сокольский, Порох 1977, с. 121].
«…несмотря на то, что можно было ясно различить, что происходило в колонне, нам вместо парламентера послали пушечное ядро, и пальба продолжалась. Картечный залп поверг Муравьева. Тогда я повторил приказ рассеяться и, подняв Муравьева, пошел с ним навстречу гусарам, которым мы сдались», – показывал Бестужев-Рюмин [Бестужев-Рюмин 1950, с. 47–48].
Сергей Муравьев-Апостол же об обстоятельствах собственного ареста рассказывал по-другому: «Солдаты следовали нашему движению, пока попавшая мне в голову картечь не повергла меня без чувств на землю. Когда же я пришел в себя, нашел батальон совершенно расстроенным и был захвачен самыми солдатами в то время, когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их; захватившие меня солдаты привели меня и Бестужева к Мариупольскому зскадрону, куда вскоре привели и брата и остальных офицеров» [Муравьев-Апостол 1927, с. 288]. Фраза Сергея Муравьева о том, что правительственным войскам его сдали свои же солдаты, вполне может быть правдой: еще 1 января в Мотовиловке нижние чины в принципе соглашались «в случае чего самим его, Муравьева, схватить» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 114]. Через два дня такой случай представился.
Согласно материалам следствия, «раненый в голову картечью, Сергей Муравьев схватил было брошенное знамя, но, заметив приближение к себе гусарского унтер-офицера, бросился к своей лошади, которую держал под уздцы пехотинец. Последний, вонзив штык в брюхо лошади, проговорил: “вы нам наварили каши, кушайте с нами”».
Фамилия рядового была Буланов, он числился в 1‐й мушкетерской роте. Позже Николай I распорядился простить его «за бытность в числе бунтовщиков» и перевести в другой полк. Ударил же он штыком лошадь командира, решив, что тот хочет ускакать, скрыться от ответственности. «Нет, ваше высокоблагородие, и так мы заведены вами в несчастие», – такими, по другим источникам, были слова Буланова [Восстание Черниговского полка 1929, с. 74; 340].
Картину разгрома дополняют показания Матвея: «Брат Сергей упал, раненый в голову. Брату моему Ипполиту раздробило левую руку; я пошел, чтобы сыскать, нет ли какого‐либо фельдшера, чтобы перевязать их, но тут же эскадрон наехал в хвост колоны. Гусары кричали солдатам: “бросайте ружья”, что они очень охотно делали. Не было ни одного выстрела из ружья. Я уже нашел брата моего Сергея, окруженного гусарами, и мне тут сказали, что Ипполит после был убит» [Муравьев-Апостол 1950, с. 226].
«Ипполит, полагая, что брат убит, застрелился из пистолета», – уточнит Матвей в воспоминаниях [Муравьев-Апостол 1950, с. 54].
Момента смерти брата ни Матвей, ни раненый Сергей не видели. Однако о возможном самоубийстве Ипполит, по-видимому, думал с того момента, как присоединился к восставшему полку. Согласно сделанным в Петропавловской крепости записям Матвея, вечером 2 января, когда разгром мятежников уже был предопределен, Ипполит вел с ним «продолжительный разговор… о судьбе человека» [Муравьев-Апостол 1950, с. 13]. В ходе разговора Матвей снова просил брата уехать, объясняя, что в ином случае его ждет долгий тюремный срок. Но Ипполит «успокаивал брата, уверяя его, что, оставшись с ними, он наверное не попадет в тюрьму» [Муравьев-Апостол 2008, с. 228].
Вряд ли когда‐нибудь станут известны точно мотивы, по которым Ипполит Муравьев-Апостол свел счеты с жизнью – если это действительно было самоубийство. Но нельзя исключить, что среди этих мотивов было и осознание юным прапорщиком собственной вины за поражение восстания.
«На другой день, когда нас отправили в Белою Церковь, майор, который нас конвоировал (он был Мариупольского полка), по моей просьбе позволил мне простится с Ипполитом; я его нашел: он лежал, раздетый и брошенный, в сенях малороссийской хаты», – показывал Матвей Муравьев-Апостол [МуравьевАпостол 1950, с. 226]. Согласно же мемуарам Матвея, он прощался с братом не один, а вместе с Сергеем: «Сначала начальник конвоя долго не соглашался на нашу просьбу дозволить нам проститься с братом нашим Ипполитом, потом повел нас к нежилой, довольно пространной хате. На полу лежали голые тела убитых, в числе их и брат наш Ипполит. Лицо его не было обезображено пистолетным выстрелом; на левой щеке под глазом заметна была небольшая опухоль, выражение лица было гордо-спокойное. Я помог раненому брату Сергею стать на колени; поглядели на нашего Ипполита, помолились Богу и дали последний поцелуй нашему убитому брату» [Муравьев-Апостол 1922, с. 54–55].