Разрабатывая план будущего похода, Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин считали, что угнетенные помещиками и налогами крестьяне, «весь народ» восстанет и поддержит их.

Эти расчеты не были лишены основания. Так, МихайловскийДанилевский утверждал: в Белой Церкви, имении графини Браницкой, Муравьева «ожидали, чтобы с ним соединиться», «четыре тысячи человек, недовольных своим положением. Это были большею частью старинные малороссийские казаки, которых Браницкая укрепила за собою несправедливым образом» [Михайловский-Данилевский 1890, с. 496]. Горбачевский подтверждал его слова: «Объезжая караулы, Муравьев был окружен народом, возвращающимся из церкви. Добрые крестьяне радостно приветствовали его с новым годом, желали ему счастья, повторяли беспрестанно:

– Да поможет тебе Бог, добрый наш полковник, избавитель наш».

Руководитель восстания был «тронут был до слез, благодарил крестьян, говорил им, что он радостно умрет за малейшее для них облегчение» [Горбачевский 1963, с. 79].

Однако опереться на народное недовольство значило для Сергея Муравьева стать предводителем крестьянского бунта с неясными последствиями. «Но европейское образование, но офицерский мундир! И наконец, Лютер, Пугачев зажигали целый край, страну, народ; в Василькове же начинается военная революция», – рассуждал Н. Я. Эйдельман [Эйдельман 1975, с. 254]. Кроме того, вскоре стало понятно, что революционной дружбы восставших солдат и местных жителей не получилось.

Жандарм Несмеянов видел, как еще в Василькове, перед чтением «Катехизиса», солдаты собирались на площадь «без всякого порядку, кто в мужичьей шапке, иные совсем без киверов с открытыми головами, некоторые и пьяные, производя шум». После выхода из Василькова «солдаты снимали с встретившихся мужиков одеяние и шапки».

А когда мятежники отпустили жандармов, Несмеянов со Скоковым, пытаясь нанять подводу, «зашли в корчму… но видя в оной хозяина прибитого, узнали от него, что солдаты всё у него забрали и он не имеет, на чем отвести» жандармских офицеров; их увез проезжавший мимо крестьянин [Еремин 1926, с. 83–84].

Судьба двух нижних чинов Черниговского полка – унтерофицеров Прокофия Никитина и Тимофея Николаева – хорошая иллюстрация к теме «декабристы и народ».

Оба эти унтер-офицера состояли во 2‐й гренадерской роте поручика Петина. По-видимому, подполковник Муравьев-Апостол не надеялся на верность ротного и заранее пытался завязать дружеские, доверительные отношения с солдатами. Ему это удалось: в дни мятежа 2‐я гренадерская рота – самая активная. 3 января 1826 г., при встрече с правительственными войсками, она (правда, уже без командира) – во главе полковой колонны.

Николаев и Никитин – те, на кого Сергей Муравьев, начиная «дело», рассчитывал в первую очередь. «Мог я заметить, что 2‐й гренадерской роты унтер-офицер Никитин был фаворит Муравьева», – показывал на следствии рядовой Дмитрий Грохольский.

А поручик Петин утверждал, что прибывший «для возмущения» роты батальонный командир «целовал и обнадеживал унтерофицера Николаева».

Подполковник в своих расчетах не ошибался: Николаев и Никитин пользовались уважением рядовых, солдаты за ними пошли. Часть роты не успела к общему поспешному построению и выходу из ротной квартиры, и отставшие догнали полк во главе с Прокофием Никитиным. Тимофей Николаев же вместе с другими «доверенными» солдатами участвовал в захвате полковых знамен и артельной кассы в доме командира полка.

Серьезное поручение подполковника унтер-офицеры выполнили 31 декабря. Вместе с полковым квартирмейстером Антоном Войниловичем они отправились в «ненадежные» роты – 1‐ю гренадерскую и 1‐ю мушкетерскую – с приказом о присоединении к восстанию.

Подпоручик Войнилович не состоял в тайном обществе, как и многие другие офицеры, он случайно попал в водоворот мятежа и искал случая «уклониться». Это его настроение стало известно Сергею Муравьеву, и Николаев с Никитиным (согласно показаниям подпоручика) получили приказ «буде бы он вздумал ехать в другое какое‐либо место, а не туда, куда было приказано, лишить его жизни» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 309, 156–157, 199, 159, 158]. Вряд ли, конечно, подполковник мог отдать такой приказ – но присмотр за сомневающимся квартирмейстером был, безусловно, нужен.

Исполнив поручение, Войнилович под конвоем унтерофицеров догнал полк на переходе Васильков – Мотовиловка.

На следующий день, 1 января, Николаев и Никитин снова попали в поле зрения командира. Сергей Муравьев-Апостол просил их оградить Руликовского от неожиданных визитов пьяных солдат: «Слушай, Никитин, я на тебя полагаюсь как на самого себя, что ты не позволишь солдатам обидеть этого пана» [Руликовский 2008, с. 446]. Николаев и Никитин стали в караул у дома поляка и выгнали вымогателей, Руликовский успокоился.

Но верность Муравьеву унтер-офицеры сохраняли до тех пор, пока чувствовали над собою его непосредственную власть. В суете сборов к походу и выработки планов действий Муравьев, уходя из Мотовиловки, забыл снять караулы. И первое, что сделали Николаев и Никитин, сообразив, что остались одни, бросили пост и зашли в соседний дом, где у «еврейки Гнеи Мордковой» насильно забрали вещи ее мужа.

После посещения еврейской хаты унтер-офицеры в сопровождении нескольких рядовых-дезертиров на лошадях Руликовского отправились в Фастов. По пути они напились водки и «напоили возчика так, что лошади сами доставили его» обратно в Мотовиловку.

В Фастов унтер-офицеры поехали не случайно: до того как Муравьев-Апостол перевел батальонную квартиру в Васильков, она была в этом местечке. Солдаты 2‐й гренадерской роты за несколько лет перед событиями зимы 1825–26 гг. квартировали в этом местечке и «имели хорошие квартиры». Кроме того, к моменту восстания в Фастове по-прежнему квартировал 3‐й фурштатский батальон – тот самый, которым некогда командовал майор Борщов. Фурштатские солдаты хорошо знали МуравьеваАпостола и по-своему сочувствовали восставшим. Согласно донесению «могилевского шпиона» Сотникова, «солдаты квартирующего в Фастове фурштата показывали радость и угрожали евреям, говоря, когда Муравьев придет в Фастово, то евреям будет беда, а им (солдатам) хорошо».

В Фастове черниговцы сначала совершали мелкие кражи и грубили местным жителям, потом – напали на дом местного арендатора («посессора») Ольшевского. Этот эпизод получил широкую огласку и был впоследствии специально расследован властями – по-видимому, потому, что на пути унтер-офицеров оказался майор Тимофеев, новый командир фурштатского батальона, назначенный на эту должность после смерти капитана Бутовского.

Рапорт Тимофеева подтверждается многими другими документами: «2‐го числа сего месяца (января 1826 г. – О. К.) приезжали из числа бунтовавших рот Черниговского пехотного полка в местечко Фастов 2‐й гренадерской роты унтер-офицеры Тимофей Николаев и Прокофий Никитин … и при них рядовые 5‐й мушкетерской роты…

Поясненные чины прибыли в дом посессора Ольшевского, в коем только находилась оного посессора мать, обремененная старостью лет, и по прибытию в дом рядовые, взявши ружья, оставались с подводами на дворе, а унтер-офицеры, также с ружьями, Николаев стоял у дверей, а Никитин взошел в покой, требовал от хозяйки дома на каждого человека по рублю серебром и, взломавши сундук, выкидывал из оного платья, в каковом состоянии застан мною с бывшими при мне г. г. офицерами…»

[РГВИА. Ф. 36. Оп. 4/847, св. 12. Д. 7. Л. 145об.; Руликовский 2008, с. 450; Восстание Черниговского полка 1929, с. 112, 324].

Тимофеев и его офицеры без труда обезоружили и связали пьяных черниговцев и отправили «за надлежащим караулом» в Белую Церковь, в штаб дивизии. Ситуацию в фурштатском батальоне им удалось удержать под контролем.

Летом 1827 г., ровно через год после казни Сергея МуравьеваАпостола, в Василькове началось новое следствие. Речь шла «об убытках, нанесенных жителям возмущением Черниговского полка». Первоначально жителей опрашивал киевский губернатор Ковалев, но в Петербурге нашли, что он вел дело необъективно: убытки он определил слишком большие. По городу Василькову они составили 3 397 рублей 33 копейки ассигнациями, по уезду – 19 221 рубль ассигнациями плюс еще 123 рубля 39 копеек серебром [РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6491а]. Сумма по тем временам оказалась немалая, с Муравьева-Апостола взыскать что‐либо было уже невозможно, и Петербург, прежде чем выплатить деньги из государственной казны, предпочел все перепроверить. Перепроверку поручили генерал-лейтенанту Петру Желтухину, военному губернатору Киева.

Посланник Желтухина подполковник Панков совместно с городскими властями Василькова составил подробнейшие – до копеек – ведомости убытков и тщательно сопоставил их с данными Ковалева. Материалы эти частично опубликованы и проанализированы В. М. Базилевичем. Базилевич, в частности, опубликовал рапорт Панкова Желтухину о том, что «к открытию настоящей истины в понесенных жителями убытках за давно прошедшим временем нет никакой возможности» [Базилевич 1926]. Однако даже с учетом неполноты собранных сведений документы эти вполне красноречивы.

Из ведомостей Панкова видно, что больше всего привлекали солдат спиртные напитки. Владелец трактира Иось Бродский заявлял, например, об украденных у него «водки 360 ведер». Панков сначала не поверил ему, но нашлись свидетели, подтвердившие, что «водки и прочих питий действительно в указанном количестве вышло потому, что солдаты не столько оных выпили, сколько разлили на пол, ибо в тех местах, где брали питья, были облиты оными» [РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6491а. Л. 15об.]. Подсчитывали количество выпитого солдатами Мотовиловская и Белоцерковская экономии, Васильковский питейный откуп, Устимовский, Ковалевский, Пологовский, Мытницкий, Сидорианский питейные дома. Практически у каждого второго из поименованных в ведомостях трактирщиков после ухода полка не оказалось в хозяйстве одного-двух ведер водки.

Вообще, повальное пьянство – бич южного восстания. В том, что солдаты почти весь поход были пьяны, сходятся многие свидетельства: об этом доносит васильковский поветовой стряпчий, рассказывают правительственные агенты, рапортуют генералыкомандиры корпусов, показывают на допросах арестованные офицеры-черниговцы, вспоминает Иосиф Руликовский.

Среди «противузаконных поступков», в которых были уличены мятежные солдаты, пьяные драки – на одном из первых мест. Например, рядовой 2‐й мушкетерской роты Исай Рубцов обвинялся в том, что «по показанию унтер-офицера Ляшковского и фельдфебеля Полякова… делал грубости и ругательства, и ударил из них Ляшковского по щеке… Но Рубцов, хотя прямо в том не сознался, однако говорит, что может его и ударил, но как был очень пьян, то совершенно не помнит». Аналогичные обвинения предъявлялись рядовым Михаилу Башкину, Яну Матвееву, Фоме Лапину и многим другим.

Унтер-офицер 5‐й мушкетерской роты Спиридон Пучков «в сердцах» тяжело ранил денщика полкового квартирмейстера, подпоручика Антона Войниловича, и эпизод этот наверняка сыграл не последнюю роль в окончательном решении Войниловича «отстать» от полка [РГВИА. Ф. 36. Оп. 4/847, св. 12. Д. 7. Л. 144–148об.].

После того как «в шести шинках была выпита водка», многие из солдат просто потеряли контроль над собственными действиями. По свидетельству Руликовского, восставшие «напали на хату крестьянина, хорошего хозяина, и, войдя в хату, нашли там только что умершего старика Зинченка, который окончил свою жизнь, имея более ста лет. По деревенскому обычаю, покойник лежал на скамье, одетый в белую рубашку и покрытый новым полотенцем. Солдаты спьяна издевались над телом старика, – а был он малого роста и сухопарый. Всю его одежду забрали, да еще, схвативши мертвое тело, тащили его танцевать» [Руликовский 2008, с. 460]

Естественными спутниками пьянства стали грабежи. Грабежам подвергались прежде всего местные евреи: ведомости об «убытках» Ковалеву и Панкову подали мещане Гершка Козыр, Хайом Ровенский, Иошка Ратманнский, Аврум Витянский, Дувид Бейлис, Аврум Лейба Мазур, Хаим Менис, Овсей Гершка, Гдаль Сайзберг, Аврум Лейба Эппельбойм, Янкель Смоляр, Мошка Вильский, Зельман Герзон, Дудя Кимельфельд, Рувин Шутин, Гершка Троцкий, Аврум Белопольский и многие другие. Абель Солодов, подавая список убытков, присовокупил к нему: «Содрано с жидовки половину наушниц с жемчугом и золотом» на 40 рублей ассигнациями [РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6491. Л. 19; Ф. 36. Оп. 4/847, св. 12. Д. 7. Л. 149об.; Базилевич 1926, с. 103].

Однако грабежу подвергались не только питейные дома, не только евреи-арендаторы, но и обыкновенные крестьяне, те, кого, по революционной логике вещей, восставшие солдаты призваны были защищать. У «вдовы Дорошихи», например, украли «кожух старый», оцененный в 4 рубля ассигнациями, на такую же сумму понес убытков житель Василькова Степан Терновой. Солдаты Юрий Ян, Исай Жилкин и Михаил Степанов обвинялись в том, что «в селе Мотовиловке отбили у крестьянина камору и забрали вещей на 21 рубль». Некоторые из этих вещей потом были найдены у них после усмирения восстания, а некоторые оказались «на дворе под артельными повозками спрятанные». В списках «заграбленных» вещей – бесконечные сапоги, шапки, платки, холст, скатерти, юбки, рубахи, наволочки, чулки, иконы. Ведомости об убытках подали крестьяне Савва Зинченко, Ефим Костенко, Степан Тищенко, Иван Кузьменко, Осип Сулименко, Павел Нестеренко и др.

Иосиф Руликовский утверждает, что грабежом мелких хозяйственных вещей черниговские солдаты не ограничивались. Он приводит в своих «Записках» факты разбоя, избиений, изнасилований. Так, например, некий местный житель, «ехавший верхом из Киева», встретился с полком на подступах к Василькову. «Любопытствуя узнать, что за войско так быстро марширует к Василькову, не то ли, что изрубило полковника… (Гебеля. – О. К.) он решился расспросить об этом в присутствии пьяных солдат, которые неспеша тянулись за батальоном. Те, возмущенные этими расспросами, отозвались: “и тебя так изрубим”, и, схватив его за баки, сильно отлупили его палками».

«Какая‐то пани в пароконных санях с кучером ехала в Киев на контракты. По пути увидела она издалека войско. Не зная хорошо местности, она против Большой Салтановки свернула вправо, к так называемому Бибикову Яру, чтобы там спрятаться, и застряла в снежном сугробе. Роты, проходившие под командой офицеров, прошли мимо, ее не трогая, но мародеры, что следовали за ротами, увидели ее, напали, сделали ей немало неприятностей и забрали деньги».

«Вдруг вбежала в испуге жившая далеко на фольварке жена эконома с ребенком на руках. Спасаясь от солдатской настойчивости и защищая себя ребенком, она получила легкую рану тесаком». «Когда во время следствия солдаты сами признались, что две еврейки были принуждены уступить их насилию, тогда через нижний суд требовали подтверждения этого от потерпевших. Но евреи не признались, что это так было, потому что их закон требует, чтобы в таких случаях мужья давали развод своим женам».

«Полк вошел в Срединную Слободу и разбежался по селу в поисках живности. Большая часть полка напала на корчму и, не найдя шинкаря, уничтожила все, что там оставалось, так как по приказу белоцерковской экономии всюду из корчем водку вывезли и спрятали» [Руликовский 2008, с. 459, 460, 461, 451].

Несмотря на расследование, установить всех виновников грабежей и разбоев так и не удалось. Жители не могли на следствии подробно описать тех, кто нападал на них, «по той причине, что некоторые поудалялись в то время из домов, а некоторые хотя и были в домах, но оных, как набегавших… по десяти и двадцати человек вдруг с заряженными ружьями и примкнутыми штыками при угрожении стрелять и колоть, от испугу заметить не могли» [Базилевич 1926, с. 104].

Уважения солдат к командирам больше не было. Нижние чины «силой забирали все, что было приготовлено для офицеров и унтер-офицеров, приговаривая: “Офицер не умрет с голоду, а где поживиться без денег бедному солдату!”».

Только через два часа после приказа о выступлении из Мотовиловки с большим трудом удалось построить мятежные роты. «Муравьев, собравши унтер-офицеров, приказал им расстановиться, но сии отказались, говоря при том, к чему сия цель будет служить, ибо они в своих пределах никакой опасности не предвидят», – докладывал начальству васильковский поветовой стряпчий [Руликовский 2008, с. 445; Восстание Черниговского полка 1929, с. 30].

Восстание черниговцев – не первые солдатские беспорядки, свидетелем которых был Сергей Муравьев-Апостол. В Семеновской истории он пытался «остановить зло», «не отходил» от своих солдат и старался держать их «в некотором повиновении». Другу, Ивану Щербатову, Муравьев писал, что «беспорядки» всегда сопровождают выход солдат из повиновения командирам. Но, вероятно, он полагал, что история пятилетней давности не повторится: он, «рожденный управлять», ставший и руководителем заговора, и неформальным лидером в полку, «русский Риего», доказавший право возглавить революционный поход, сможет не допустить «зла». В Лещинском лагере одного его слова было достаточно, чтобы пресечь начинавшийся армейский мятеж. В данном же случае слов Сергея Муравьева оказалось недостаточно: «порядок, который Муравьев хотел ввести, вызывал ропот» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 47].

Подполковник Муравьев-Апостол, к тому времени уже 13 лет служивший в армии, конечно, хорошо понимал, каким образом можно справиться с ситуацией и восстановить дисциплину. Следовало поступить так, как предполагал Бестужев: расстрелять нескольких мародеров. Но на это Муравьев-Апостол не пошел. По свидетельству Руликовского, «офицеры… до самого последнего момента отличались безукоризненным поведением и сохранили незапятнанной даже каким‐либо пустяком свою воинскую честь» [Руликовский 2008, с. 461].

При этом и сам подполковник, и его офицеры оказались заложником ситуации, из которой не было выхода.

Солдаты-черниговцы грабили крестьян «в виду подполковника Муравьева», – утверждал жандарм Несмеянов [Еремин 1926, с. 83–84]. «Солдаты припомнили, что благодаря местному евреюарендатору они были наказаны, так как причинили ему какую‐то обиду. Поэтому, остановившись на короткое время, они сильно побили арендатора за то, что он на них когда‐то пожаловался. Хотя это стало известно Муравьеву, он должен был им потакать, чтобы не утратить привязанность солдат, и двинулся дальше, как будто ничего не знал», – вспоминал владелец Мотовиловки [Руликовский 2008, с. 461, 459].

Михайловский-Данилевский утверждал: «Он (МуравьевАпостол. – О. К.) не мог повелевать своими движениями, ибо власть, не основанная на законах, не дает продолжительной и постоянной силы над людьми, а потому, вместо того, чтобы с быстротою действовать… он вынужден был уступить настояниям солдат и сделать дневку, отчего войска, отряженные для уничтожения его, успели его догнать и окружить» [Михайловский-Данилевский 1890, с. 495–496].

Кроме того, действиям «с быстротою» мешал, судя по показаниям и мемуарным свидетельствам, Матвей Муравьев-Апостол. Матвей оказался опасен восставшим: он не одобрял не только «Катехизис», но и поступки брата в целом. Отставной подполковник, с первой минуты понимавший, что победы быть не может, советовал брату «мирно положиться на волю государя, неотступно уговаривал» Сергея «от бесполезного восстания», сделал, по его словам, все от него зависящее, чтобы «остановить брата», постоянно заставлял руководителя восставших «колебаться» в принятии решений [Рассказы 2004, с. 169; Муравьев-Апостол 1950, с. 235; Рассказы 2004, с. 169].

Согласно «Запискам» Горбачевского, Матвей «много вредил» командовавшему мятежным полком младшему брату. «Не имея ни твердости в характере, ни желания жертвовать всем для достижения цели, этот человек со своею детскою боязнью, своими опасениями, смущал С. Муравьева и отнимал у него твердость духа. После каждого разговора с братом С. Муравьев впадал в глубокую задумчивость и даже терялся совершенно». Офицерамчерниговцам, отрезавшим себе пути к отступлению, поведение их лидера не нравилось. Они, по словам Горбачевского, «старались не оставлять Матвея наедине с братом и даже хотели просить С. Муравьева, чтобы он удалил его от полка». Офицеры раскаивались, что «из уважения к С. Муравьеву» не настояли на изоляции Матвея [Горбачевский 1963, с. 39, 40; Восстание Черниговского полка 1929, с. 91].