Командировка Мозалевского – одна из самых неясных страниц восстания на юге. Мозалевский показывал: Сергей МуравьевАпостол, дав ему надеть партикулярное платье и предупредив об осторожности, «вручил три катехизиса, запечатанные в конверт, но не надписанные, приказав, чтобы по приезде в Киев по распечатании отдать их отправившимся со мною трем рядовым и одному унтер-офицеру в шинелях, у которых сам же Муравьев отпорол погоны, с тем, чтобы они роздали те катехизисы состоящим в Киеве солдатам, также дал мне письмо Курского пехотного полка к майору Крупникову и велел сказать ему, чтобы шел с баталионом в Брусилов на сборное место» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 21].

Но оказалось, что такого офицера в Курском полку не было. Судя по архивным материалам, руководитель восстания, поручая Мозалевскому найти майора Крупеникова (Крупникова), перепутал его с действительно служившим в Курском полку поручиком Александром Крупениковым. Александр Крупеников же к тайным обществам никакого отношения не имел [Киянская 1997, с. 81–89]. Вероятно, Муравьев-Апостол надеялся, что этот офицер, лично ему незнакомый, сможет поднять Курский полк в помощь мятежникам.

Прапорщик настаивал на том, что получил от Муравьева только один адрес. Но рядовой Курского полка Степан Кошелев сообщил следствию, что Мозалевский просил его проводить себя с Подола (где находились казармы полка) на Печерск, объясняя свою просьбу тем, что на Печерске живет его брат [Восстание Черниговского полка 1929, с. 23]. Разумеется, никакого брата у Мозалевского в Киеве не было. Печерск в начале XIX в. – элитарный район Киева, там находились квартиры военных и гражданских начальников. Ясно, что на Печерск Мозалевский должен был попасть по поручению Муравьева, а солдата он «приглашал» с собой потому, что не знал города.

Сложно с уверенностью определить, кого Мозалевский должен был найти на Печерске. В «Записках» Горбачевского содержится рассказ и о некоем «генерале», который жил именно в этой части Киева. Встретившись с Мозалевским, он якобы отказал восставшим в помощи.

«После обыкновенных приветствий Мозалевский вручил генералу письмо, объявив, что он офицер восставшего Черниговского полка, присланный с поручением от С. Муравьева. Замешательство генерала было чрезвычайно. Прочитав письмо (от МуравьеваАпостола – О. К.), он сказал Мозалевскому дрожащим голосом:

– Я не буду отвечать: скоро сам с ним (руководителем восставших. – О. К.) увижусь.

Потом начал просить Мозалевского оставить скорее его дом и спешить выехать из Киева. Когда же Мозалевский спросил его: что сказать Муравьеву на словесные его поручения? – генерал отвечал ему с большим замешательством:

– Я ничего не знаю.

Мозалевский, видя его страх и опасение и не получая от него никакого ответа, решился наконец удалиться» [Горбачевский 1963, с. 75].

Согласно предположению М. В. Нечкиной, этим «робким» генералом мог быть полковник Павел Ренненкампф – друг князя Трубецкого, к которому не сумел доехать Бестужев-Рюмин [Нечкина 1955b, с. 370].

Однако подробностям об этой встрече, изложенным в рассказе Горбачевского, вряд ли стоит доверять: они не подтверждаются ни одним из известных нам документов. И показания солдат-черниговцев, и свидетельства нижних чинов Курского полка сходятся в том, что «на Печерск», как и к Крупеникову, Мозалевский не попал. Время было упущено: в Киеве объявили тревогу, городские власти отдали приказ задерживать всех подозрительных лиц. Прапорщик попытался скрыться, но – вероятно, от усталости – потерял бдительность и на выезде из города был арестован.

Но Муравьев-Апостол вряд ли мог надеяться на Ренненкампфа в качестве организатора военной помощи восстанию. Полковник был корпусным обер-квартирмейстером и имел в своем подчинении лишь нескольких офицеров квартирмейстерской службы.

Скорее всего, Ренненкампф мыслился руководителем восставших в качестве связного между восставшими и кем‐то в Киеве, в чьем подчинении была реальная военная сила. Судя по происходившим в первые дни 1826 г. в Киеве событиям, этим «кем‐то» вполне мог быть корпусный командир генерал Щербатов. Вероятно, именно корпусному командиру предназначалась секретная информация, привезенная Ипполитом из Петербурга.

Впоследствии в «Записках» Горбачевского появится рассказ о допросе Мозалевского сразу после ареста, проведенном лично Щербатовым. Со слезами на глазах князь заметил: «Я знаю лично С. И. Муравьева, уважаю его и жалею от искреннего сердца, что такой человек должен погибнуть вместе с теми, которые участвовали в его бесполезном предприятии. Очень жалко вас: вы молодой человек и должны также погибнуть» [Горбачевский 1963, с. 77].

Вполне возможно, что изложенные в мемуарах Горбачевского подробности встречи Мозалевского со Щербатовым – тоже плод вымысла. Однако возможно и другое: Горбачевский говорил правду, и корпусный командир был склонен вообще отпустить посланца Муравьева. Не произошло же этого потому, что Мозалевского опознали оставшиеся верными власти черниговские офицеры.

«Князь Щербатов вместе с Мозалевским вышел в ту комнату, где находились помянутые лица и с ними начальник штаба. Тут начал он спрашивать Мозалевского, к кому он приезжал в Киев и с какими именно поручениями. Мозалевский отвечал:

– Я убежал из восставшего полка с намерением явиться к вашему сиятельству.

– Это несправедливо, – возразил майор Трухин, обращаясь к князю. – Он приехал сюда с поручением от С. Муравьева, но к кому и зачем – я не знаю. Он участвовал в бунте и вместе с Сухиновым хотел убить меня, когда я содержался на гауптвахте… Жандармские офицеры говорили, что они были арестованы Мозалевский, стоявшим тогда с мятежниками в карауле, на выезде», – повествует Горбачевский [Горбачевский 1963, с. 77–78].

В пользу этой версии говорит тот факт, что не пожелавшие участвовать в восстании офицеры, в том числе и майор Трухин, действительно уехали от мятежников в Киев [Восстание Черниговского полка 1929, с. 19, 50, 63 и др.]

Реальность же состояла в том, что командир 4‐го пехотного корпуса, вопреки прямому приказу главнокомандующего 1‐й армией, не вывел свой корпус и киевские военные команды против мятежников. Князь «ограничился отправкой курьеров в главную квартиру и к ген[ералу] Роту, мерами предосторожности в городе Киеве, установкой кордонов вокруг него, чтобы пресечь всякое сообщение, и предварительными распоряжениями по всем войскам своего корпуса быть готовыми к выступлению по первому требованию» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 72]. При этом «кордоны» вокруг Киева были выставлены только после того, как о происшествии в Трилесах узнали гражданские власти города. А стоявшие в Киеве и вокруг него войска получили внятные распоряжения корпусного командира лишь 3 января, в день, когда Щербатов получил рапорт генерала Рота о полном окружении мятежников. В этот же день восставший полк был разгромлен [Киянская 1997, с. 78–81].

Такое поведение дорого обошлось князю. Разгневанный начальник армейского штаба Толь писал Красовскому: если бы «тотчас по первому известию о мятеже сделано было форсированное движение к Василькову, то 1‐го числа вся горсть пьяных мятежников была бы уничтожена почти прежде, нежели посланный из Киева нарочный мог прибыть к генерал-лейтенанту Роту, которого войска могли действовать не прежде, как по прошествии трех дней» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 453. Л. 35об.]. Узнав о поведении Щербатова, главнокомандующий Сакен «заболел», а император Николай I заметил в письме к цесаревичу Константину: «Насколько я имел случай быть довольным Ротом, настолько Щербатов, мне кажется, вел себя как баба» [Междуцарствие 1926, с. 181].

От наказания Алексея Щербатова спасли эполеты «полного» генерала, слава героя 1812 г. и обширные связи при дворе. Кроме того, арест Щербатова, как и Красовского, друга Трубецкого, не вписывался в старательно выстраиваемую властью картину, согласно которой участники антиправительственных выступлений были молоды, не имели военного опыта и плохо представляли, чего они хотят.

Однако в знак особой царской немилости Щербатов не был приглашен на коронацию Николая I [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 453. Л. 146об.]. Вскоре ему дали под команду соседний, 2‐й пехотный корпус, а 4‐й корпус вообще был расформирован. Впрочем, со временем опала прошла: в 1844 г. Алексей Щербатов был назначен генерал-губернатором Москвы и занимал эту должность до 1848 г.