Присоединение к мятежному полку Ипполита МуравьеваАпостола – один из самых эффектных эпизодов восстания на юге. Эпизод этот красочно и подробно изложен в «Записках» Ивана Горбачевского.
Согласно Горбачевскому, младший Муравьев появился в Василькове в полдень 31 декабря 1825 г. После молебна и чтения «Катехизиса» «души, возвышенные опасностью предприятия, были готовы принять священные и таинственные чувства религии, которые проникли даже в самые нечувствительные сердца. Действие сей драматической сцены было усугублено неожиданным приездом свитского офицера, который с восторгом бросился в объятия С. Муравьева. Это был младший брат его – Ипполит. Надежда получить от него благоприятные известия о готовности других членов заблистала на всех лицах. Каждый думал видеть в его приезде неоспоримое доказательство всеобщего восстания и все заранее радовались счастливому окончанию предпринятого подвига».
Ипполит Муравьев-Апостол, согласно Горбачевскому, был весьма растроган торжественностью сцены.
«– Мой приезд к вам в торжественную минуту молебна (здесь и далее курсив мой. – О. К.), – говорил он, – заставил меня забыть все прошедшее. Может быть, ваше предприятие удастся, но если я обманулся в своих надеждах, то не переживу второй неудачи и клянусь честию пасть мертвым на роковом месте.
Сии слова тронули всех.
– Клянусь, что меня живого не возьмут! – вскричал с жаром поручик Кузьмин. – Я давно сказал: “Свобода или смерть!”
Ипполит Муравьев бросился к нему на шею: они обнялись, поменялись пистолетами, и оба исполнили клятву» [Горбачевский 1963, с. 71–72].
Однако Горбачевский сам себе противоречил. Чуть выше рассказа о приезде Ипполита в Васильков в момент молебна мемуарист сообщил: «В вечернем приказе С. Муравьева было сказано, что все роты, находящиеся налицо, должны собраться на площадь на другой день (31 декабря) в 9 часов утра. В назначенное время пять рот… пришли на сборное место. Сверх того, находились тут и Полтавского полка поручик Бестужев-Рюмин, отставной полковник Матвей Муравьев-Апостол и приехавший во время сбора полка на площадь свиты е[го] в[еличества] подпоручик Ипполит Муравьев-Апостол» [Горбачевский 1963, с. 70].
Из сопоставления этих фрагментов мемуаров следует, что сам Горбачевский плохо представлял себе обстоятельства приезда Ипполита. Он путает чин младшего Муравьева-Апостола, называя его подпоручиком, не знает точно, приехал ли Ипполит до молебна или во время его.
Эти странности вполне объяснимы: сам Горбачевский в восстании Черниговского полка не участвовал, а мемуары его были написаны через несколько десятилетий после событий. О том, что происходило 31 декабря 1825 г. в Василькове, ему могли рассказать бывшие офицеры-черниговцы Вениамин Соловьев и Александр Мозалевский. Оба они присутствовали на молебне, а много лет спустя в Сибири общались с Горбачевским.
При анализе же следственных документов выясняется, что основным информатором Горбачевского в вопросе о времени приезда Ипполита был Александр Мозалевский, в момент событий – прапорщик Черниговского полка. Мозалевский не был заговорщиком, однако при следствии над Борщовым он долго исполнял должность асессора. События декабря 1825 – января 1826 гг. показали, что он лично предан Сергею Муравьеву и готов, как и состоявшие в заговоре офицеры, пойти за подполковником, «куда он прикажет».
У Мозалевского была своя, особая миссия: 31 декабря Сергей Муравьев послал его в Киев, где он должен был выполнить конфиденциальные поручения; при этом суть поручений осталась тайной для остальных участников восстания. Приказ ехать в Киев Мозалевский получил от Сергея Муравьева до молебна площади: собственно, из-за того, что руководитель восставших беседовал с Мозалевским, молебен начался позже запланированного срока. Затем прапорщик присутствовал на молебне, а сразу после молебна уехал [Горбачевский 1963, с. 72–73; Муравьев-Апостол 1950, с. 205].
С поручениями Сергея Муравьева Мозалевский, однако, не справился. Вечером того же 31 декабря он был арестован в Киеве.
Известны два показания Мозалевского о времени приезда Ипполита в Васильков. Причем показания эти столь же противоречивы, как и «Записки» Горбачевского. Первое из этих показаний, датированное 2 января 1826 г., повествует, что он был отправлен в Киев «по приезде из Петербурга в Васильков свитского прапорщика Муравьева-Апостола, 30‐го числа, в 10 часов утра, через час» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 21]. Дата здесь – явная описка: молебен в Василькове состоялся 31 декабря. Но, согласно этому показанию, Ипполит приехал в Васильков до молебна. В Киев же Мозалевский был отправлен через час после приезда Ипполита и именно вследствие этого приезда.
Но в другом показании, данном 9 января 1826 г., Мозалевский предложит следствию иную версию: Сергей МуравьевАпостол дал ему поручение ехать в Киев «прежде, нежели прибыл из Петербурга брат подполковника Муравьева, свитский прапорщик Муравьев же, который приехал того ж 31‐го декабря тогда, когда уже собрался полк к походу и служили молебен» [Муравьев-Апостол 1927, с. 251].
Документы содержат и другие противоречия, связанные с командировкой Мозалевского.
Поддержка Киева и его гарнизона могла стать решающей для успеха задуманной Сергеем Муравьевым-Апостолом «военной революции». Однако курьер в этот город был послан только на третий день восстания. Странен и выбор курьера: до начала восстания Мозалевский о заговоре в полку ничего не знал, в его верности делу восставших у Сергея Муравьева не могло не быть сомнений. Логичнее было бы отправить в Киев кого‐нибудь из более опытных офицеров, тех, кто давно состоял в заговоре и у кого – после истории с Гебелем – не было пути назад.
К тому же Мозалевский очень устал: в ночь с 30 на 31 декабря он командовал караулом на заставе города Василькова, обеспечивая безопасность восставшего полка. Причем ночь эта выдалась напряженной и тревожной. Согласно показаниям Мозалевского, он был «наряжен» «с нижними чинами в караул на Богуславскую заставу с приказанием, чтобы всех проезжающих брать под арест и доносить об оных подполковнику Муравьеву-Апостолу; при каковом случае ночью и взяты были два жандармские офицеры Несмеянов и Скоков, по доставлении коих на гаубтвахту отобраны от них бумаги и деньги» [Муравьев-Апостол 1927, с. 249–250].
И отправлять не спавшего всю ночь Мозалевского в Киев сразу же «по смене с караула» значило серьезно уменьшить шансы на успех его миссии. Сергей Муравьев-Апостол показывал: прапорщик добровольно вызвался поехать в Киев [Муравьев-Апостол 1927, с. 286]. Но нет никаких свидетельств, что руководитель восстания хотя бы рассматривал вариант посылки другого курьера.
Этот странный выбор становится логичным, если предположить, что, отправляя курьера в Киев, руководитель восстания решал не только вопрос связи с городом, но и вопрос удаления Мозалевского из полка. Можно предположить также, что Мозалевский, командуя караулом на городской заставе в ночь с 30 на 31 декабря, был единственным из офицеров-черниговцев (кроме самого Сергея Муравьева), кто знал истинное время приезда в Васильков Ипполита. Вероятно, младший Муравьев въехал в город до полкового молебна, но факт этот необходимо было скрыть.
В этом случае становятся понятными и противоречия в показаниях Мозалевского: 2 января, еще не придя в себя после шквала обрушившихся на него событий, он невольно проговорился на допросе. Но уже 9 января, осознав свою ошибку, попытался ее исправить. Впоследствии же, когда и Сергей, и Ипполит МуравьевыАпостолы погибнут, Мозалевский останется единственным, кто будет знать подробности этой истории. И, рассказывая много лет спустя о своей киевской миссии Горбачевскому, он, с одной стороны, захочет рассказать правду, а с другой – не сможет до конца раскрыть тайну, в сохранение которой он невольно оказался вовлечен. Отсюда и противоречивость «Записок» Горбачевского, повествующих о приезде Ипполита.
Эффектное появление Ипполита перед восставшим полком во время молебна было, скорее всего, сценой театральной, постановочной. Сцена эта позволяла, с одной стороны, скрыть истинные мотивы отправки в Киев Мозалевского, а с другой – поднять боевой дух восставших. Горячие объятия Ипполита с братьями перед полком, его клятва «свобода или смерть» рождали в умах и душах офицеров столь дорогие им модели поведения античных героев. «В последний день 1825 года черниговские офицеры увидели сцену из древней Руси или древнего Рима: три брата (Муравьевы-Апостолы. – О. К.), словно братья Горации, храм, молебен, свобода…» – отмечает Н. Я. Эйдельман [Эйдельман 1975, с. 252].
Для солдат, античные модели не понимавших, приезд Ипполита был обставлен по-другому. Солдатам было объявлено, что в Васильков приехал курьер цесаревича Константина, привезший приказ, «чтобы Муравьев прибыл с полком в Варшаву» [Муравьев-Апостол 1927, с. 159]. «Приметив же, что прочтение “Катехизиса” произвело дурное впечатление на солдат, я решился снова действовать во имя великого князя Константина Павловича», – показывал Сергей Муравьев-Апостол [МуравьевАпогстол 1927, с. 286].
Надо отметить, что мистификация с приездом брата Сергею Муравьеву удалась вполне. Об истинном времени приезда Ипполита не догадался никто – в том числе и Матвей МуравьевАпостол. Более того, торжественное появление Ипполита на площади в момент молебна поразило воображение Матвея: впоследствии он описывал этот эпизод много раз.
«В 12 часов по полудни роты были собраны – и тут брат мой меньшой Ипполит меня крайне огорчил своим неожиданном приездом… Между тем священник Черниговского полка отпел молебствие и прочел “Катехизис” по совету Бестужева-Рюмина. После сего роты пошли в поход», – рассказывал Матвей на следствии [Муравьев-Апостол 1950, с. 239]. «Роты, помолившись, готовились выступить из Василькова; тут подъезжает почтовая тройка, и брат Ипполит бросается в наши объятья… Напрасно мы его умоляли ехать далее в Тульчин, место его назначения: он остался с нами», – отмечено в его мемуарных записях [МуравьевАпостол 1922, с. 53].
Но для того, чтобы скрывать от ближайших соратников и даже от брата Матвея время приезда Ипполита, у Сергея МуравьеваАпостола должны были быть веские основания. Вероятно, сведения, которые привез Ипполит, оказались настолько секретными, что о них не должен был знать никто. Можно предположить, что сведения эти касались «южной» части плана Трубецкого, их Мозалевский и должен был передать в Киев. И именно поэтому эмиссар от восставших не мог быть послан в город до приезда Ипполита.
Матвей Муравьев-Апостол показывал на следствии: «Он (Ипполит Муравьев-Апостол. – О. К.) говорил, что имел от Трубецкого письмо к брату, но, узнав в Москве, что Свистунов арестован, он оное сжег, коего содержание не знал» [Муравьев-Апостол 1950, с. 191]. Удовлетворившись показаниями Матвея, Сергея Муравьева-Апостола о письме вообще не спрашивали. На основании все тех же показаний Матвея в «Донесении Следственной комиссии» отмечено, что письмо доставлено не было [Донесение Следственной комиссии 1980, с. 54]. Из показаний Матвея и «Донесения» эти сведения попали в историографию – и Эйдельман рассуждал о «зеленом мальчике» Ипполите, который «даже не догадался прочесть “истребляемое письмо”» [Эйдельман 1975, с. 267].
Но, рассказывая о письме, Ипполит попросту лгал Матвею. В курсе некоторых моментов содержания этого письма оказался Свистунов – и сообщить ему их мог только младший МуравьевАпостол [Свистунов 1976, с. 341]. Естественно, это не могло произойти после ареста кавалергардского корнета. Скорее всего, письмо к брату Ипполит сжег утром 19 декабря, вместе с письмом к Орлову. Предварительно это письмо, как и письмо к Орлову, младший брат, естественно, прочел.
После молебна и клятвы победить или умереть полк вышел из Василькова. Жандарм Несмеянов, следовавший за полком под конвоем, продолжал наблюдать за всем, что происходило вокруг. В донесении начальству он отмечал, что около него ехали «санки», в которых сидели «отставной подполковник Муравьев», то есть Матвей, и незадолго до того приехавший к мятежникам свитский офицер. «Желая знать, кто он именно, – рассказывал Несмеянов, – видя, что кучер их слез с саней и отстал немного, я, воспользовавшись случаем, попросился у часовых к кучеру попросить на трубку огня, но когда он давал мне на трубку огня, тихонько спросил: “Кто это едет”? Он мне отвечал, что моего барина брат, прапорщик Муравьев, служащий в С[анкт]-Петербурге». Братья разговаривали по-французски, а французского языка жандарм не знал [Еремин 1926, с. 83]. Матвей же свидетельствовал, что по пути из Василькова он уговаривал брата покинуть мятежный полк. Однако Ипполит не послушался и, вопреки уговорам, решил остаться [Муравьев-Апостол 1922, с. 13].