В ноябрьском письме 1824 г. старший брат спрашивал у младшего: «Допустим даже, что легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли вы в том, что сумеете ее остановить?» [Муравьев-Апостол 1950, с. 211]. Через год, в ходе восстания, Сергей Муравьев-Апостол получил возможность убедиться в уместности этого вопроса. Реальность российского военного мятежа оказалась совсем не такой, какой она представлялась ему и его сторонникам.
29 декабря, в середине дня, подполковник поехал в соседнюю с Трилесами деревню Ковалевку – поднимать на восстание 2‐ю гренадерскую роту полка.
По показаниям ротного командира, 24‐летнего поручика Василия Петина, незадолго до восстания принявшего роту от уехавшего в отпуск штабс-капитана Глушкова, Муравьев «поил солдат водкою и говорил им: “Служите за Бога и веру для вольности”» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 155]. Петин состоял в заговоре. К числу решительных заговорщиков он не относился, но противиться приказам батальонного командира не стал. Рота согласилась пойти за подполковником.
Но 29 декабря был полковой праздник, день основания полка. Муравьев-Апостол остался на ночлег в Ковалевке: солдаты были пьяны, и необходимо было дать им время на законный отдых.
На следующий день, 30 декабря, по пути из Ковалевки в Васильков, к мятежникам присоединился Бестужев-Рюмин – и остался с Муравьевым-Апостолом «вместе неразлучно до самого конца» [Муравьев-Апостол 1927, с. 359]. Впоследствии на допросе он будет утверждать, что «почти машинально следовал за полком и в распоряжениях (как всем известно) участия не брал» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 32]. Отчасти это была правда: подпоручик не служил в Черниговском полку, солдаты его не знали. Помощь никогда не командовавшего ни одним солдатом и не имевшего боевого опыта Бестужева была бесполезна для Муравьева-Апостола. Единственное «революционное действие» подпоручика в ходе восстания – это сочинение совместно с Сергеем Муравьевым «Православного Катехизиса».
Днем 30 декабря Сергей Муравьев во главе двух восставших рот вошел в Васильков. При этом мятежникам пришлось сломить сопротивление командира 1‐го батальона черниговцев, нелюбимого солдатами и офицерами майора Сергея Трухина.
Трухин, быстро узнавший о происшествии в Трилесах, еще ночью велел арестовать и посадить на гауптвахту приехавших в город Соловьева и Щепиллу. Теперь же, увидев входивших в город мятежников, майор «приказал барабанщику ударить тревогу, дабы собрать людей и остановить его, однако собралось оных весьма мало, почему Трухин оставил часть из них охранять в квартире полкового командира, а чтобы не терять времени, с остальными пошел навстречу Муравьеву».
Беседа двух батальонных командиров была резкой. Майор показывал: встретившись с мятежниками, он «обяснил» подполковнику, что верен присяге. После этого Муравьев приказал «сорвать с него эполеты, почему Сухинов сорвал оные с него, Трухина, бросил на землю и топтал их ногами, потом оторвали у него, Трухина, шпагу и взяли его в шайку бунтовщиков, где толкали его и вскоре отвели на гауптвахту под строгий арест».
Согласно же Горбачевскому, «миролюбивый вид мятежников ободрил майора Трухина. Надеясь обезоружить их одними словами, в сопровождении нескольких солдат и барабанщика он подошел к авангарду и начал еще издалека приводить его в повиновение угрозами и обещаниями, но когда он подошел поближе, его схватили Бестужев и Сухинов, которые, смеясь над его витийством, толкнули его в средину колонны. Мгновенно исчезло миролюбие солдат: они бросились с бешенством на ненавистного для них майора, сорвали с него эполеты, разорвали на нем в куски мундир, осыпали его ругательствами, насмешками и, наконец, побоями» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 133; Горбачевский 1963, с. 66]. Трухин был отведен на гауптвахту, а освобожденные Соловьев и Щепилло вернулись к мятежникам.
В Василькове к восставшим присоединились еще три роты полка: 3‐я, 4‐я и 6‐я мушкетерские. 3‐й ротой командовал Щепилло, 4‐й – штабс-капитан Карл Маевский. Командир же 6‐й роты, капитан Андрей Фурман, член тайного общества, участия в восстании не принял; ротой командовал поручик Сухинов.
В начале восстания Муравьев-Апостол столкнулся с еще одной проблемой, с проблемой финансового обеспечения будущего похода. Никаких финансовых приготовлений на этот случай – кроме известного разговора в Лещинском лагере, когда деньги обещал достать Артамон Муравьев, – Васильковская управа не вела; по крайней мере, документов, которые свидетельствовали бы об обратном, обнаружить не удалось. Теперь же, в момент восстания, вопрос денег очень быстро стал одним из главных.
30 декабря, призвав к себе полкового казначея, поручика Виктора Сизиневского, Сергей Муравьев «спрашивал, все ли деньги в казенном ящике»? На это Сизиневский, по его словам, «отвечал, что артельные деньги все, а полковые находятся у подполковника Гебеля». Муравьев послал Сизиневского к Гебелю, который оказался «без чувств больным». Жена полкового командира ответила Сизиневскому, «что полковые деньги с ящиком унесены разжалованным аудитором Каблуковым». Муравьев-Апостол же, узнав о том, что полковой кассы нет, расстроился и сказал: «Это дурно» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 24, 78].
Артельные же деньги, собственность нижних чинов, составляли, согласно позднейшей ведомости, 9757 рублей ассигнациями плюс еще 17 рублей серебром. После подавления восстания выяснилось, что эта сумма оказалась «в целости», «кроме сорока трех рублей артельных 2‐й гренадерской роты» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 104, 78]. Трогать солдатские деньги Сергей Муравьев-Апостол не стал, кроме того, на длительный поход их хватить все равно не могло. Руководителю восстания пришлось немедленно изыскивать дополнительные средства.
Самым простым способом пополнения казны оказалась продажа полкового провианта. Решение это было логичным: полк готовился к длительному походу. Подполковник «приказал вытребовать из Васильковского провиантского магазейна на январь месяц сего года провиант и продать оный»; сумма составила «984 руб. на ассигнации» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 127; Муравьев-Апостол 1927, с. 249].
Кроме того, деньги постарались получить с местных коммерсантов, полковых поставщиков. Согласно показаниям одного из таких поставщиков, купца Аврума Лейба Эппельбойма, Сизиневский требовал от него «именем Муравьева-Апостола вместо… провианта, выдачи денег, на что, когда он, Аврум Лейба, отозвался, что денег не имеет, и что получил бы он имевшийся тогда у него в запасе в натуре провиант, то Сизиневский, не согласясь на то, взял его, Аврума Лейбу, и привел в квартиру Муравьева-Апостола, где Муравьев сказал, что как он выступает в поход, то провиант ему не нужен, а дал бы он, Аврум, непременно деньгами». При этом подполковник «грозил ему, Авруму Лейбе, не шутить с ним». Присутствовавший при разговоре поручик Щепилло присовокупил, что поставщик «будет застрелен, если не даст денег». Перепуганный коммерсант деньги достал, одолжив их в местной питейной конторе. Сумма составила 250 рублей серебром (около тысячи рублей ассигнациями) [Восстание Черниговского полка 1929, с. 193].
От тысячи до полутора тысяч рублей (по разным свидетельствам) принес Муравьеву прапорщик Александр Мозалевский, командир караула на Васильковской заставе. Деньги эти были отобраны у пытавшихся въехать в город двух жандармских офицеров – тех самых Несмеянова и Скокова, которые 25 декабря привезли Гебелю приказ об аресте Муравьевых- Апостолов, а потом безуспешно разыскивали их и Бестужева.
«Подъезжая к заставе, – показывал впоследствии Несмеянов, – остановлены были стоящим там караулом, который почти весь был в пьяном виде, и когда доложили о приезде нашем находившемуся тогда в карауле прапорщику Мозалевскому, то он, выскоча ко мне с азартом и бранью с заряженным пистолетом, угрожал мне смертию, ежели я осмелюсь противиться, приказал солдатам взять меня с саней, сказывая: “Он приехал погубить нашего Муравьева”, ввели в караульню, посадив под арест, приказал и обыскивать; сам Мозалевский сорвал с меня сумку, в которой хранились казенные деньги, данные мне на прогоны 1600 руб., из коих было употреблено в дороге до 260‐ти, и собственные мои 80‐т рублей, подорожная тетрадь на записку прогонов и все бумаги, у меня бывшие; и когда все сие выбрал из сумки, дал солдатам из оных денег 25 рублей, говоря: “Нате вам, ребята, на водку”; между тем, взял к себе все деньги и бумаги. Покудова Мозалевский разбирал сумку, солдаты обыскивали меня, нет ли еще где каких денег и бумаг, издеваясь надо мною самым обидным образом; при обыске меня солдатами я сказывал прапорщику Мозалевскому, за что поступают со мною так жестоко, но он начал мне более угрожать смертию, прикладывая мне к груди заряженный пистолет, говоря “сей час застрелю”».
Через сутки жандармы были отпущены по личному приказу Сергея Муравьева. Однако денег им не вернули. Когда же Несмеянов попытался намекнуть об этом лидеру мятежников, утверждая, что они «не имеют способу, с чем доехать до полку», «то Муравьев, вынимая заряженный пистолет, сказал…: “Вот тебе способ, ежели ты более будешь говорить”; потом, вынимая ассигнацию 25 рублей, бросил на землю и уехал» [Еремин 1926, с. 81, 84].
Трудно сказать, каким образом Муравьев-Апостол собирался тратить полученные деньги – мизерную сумму, если иметь в виду поход мятежного полка на столицы. Однако логика мятежа подсказала основную «статью расхода» – подкуп нижних чинов. Этот «расход» был тем актуальнее, что в момент начала мятежа солдатам выдавали жалованье «за сентябрьскую треть» 1825 года, но далеко не все успели его получить.
После драки с полковым командиром у Муравьева больше не было законных оснований для командования солдатами. Оставалось надеяться на их «доброе отношение» и на силу денег. 29 декабря унтер-офицер Григорьев получил от батальонного командира 25 рублей за помощь в побеге из-под ареста. В последующие дни восстания и сам руководитель мятежа, и его офицеры активно раздавали деньги солдатам – в этом на следствии они сами неоднократно признавались. Сергей Муравьев, например, показывал, что из вырученных за полковой провиант денег «124 рубли ассигнациями розданы были в роты». «В роты» подполковник отдал и все отобранные у жандармов суммы. Полковому священнику же Муравьев «подарил» «денег двести рублей» [МуравьевАпостол 1927, с. 249, 287; Восстание Черниговского полка 1929, с. 296].
В глазах солдат батальонный командир быстро растерял былой авторитет: за исполнение приказа подполковник стал платить – а значит, этим приказам можно было и не подчиняться. В тот же день, 30 декабря, нижние чины уже настолько осмелели, что стали приходить на квартиру батальонного командира «в пьяном виде и в большом беспорядке». По свидетельству одного из случайно оказавшихся в Василькове офицеров, солдаты просили у Муравьева «позволения пограбить, но подполковник… оное запретил» [Бунт Черниговского полка 1871, с. 274].
В Василькове руководитель мятежа размышлял, куда вести восставший полк. На следствии Муравьев-Апостол показывал: «Из Василькова я мог действовать трояким образом: 1) идти на Киев, 2) идти на Белую Церковь, и 3) двинуться поспешнее к Житомиру» [Муравьев-Апостол 1927, с. 287]. В Белой Церкви был расквартирован 17‐й егерский полк, в котором служил бывший семеновец подпоручик Александр Вадковский, брат Ивана и Федора, принятый Федором в заговор. Подпоручик приехал 30 декабря в Васильков, увиделся с Муравьевым и, вероятно, пообещал содействие. В Житомире же и около него служили «славяне»; движение на Житомир через Брусилов – откуда можно было «одним переходом прийти в Киев» – Сергей Муравьев планировал еще до начала восстания [Восстание Черниговского полка 1929, с. 148; Муравьев-Апостол 1927, с. 287].