В августе 1825 г., в Лещинском лагере, Сергей МуравьевАпостол едва не поссорился с кузеном Артамоном. Артамон, обидевшись на Бестужева-Рюмина из-за расстегнутого мундира, вдруг публично «стал говорить совершенно противно прежних разов», сомневаясь в успехе революции.
Согласно показаниям Артамона, Сергей Муравьев «до того удивился и вознегодовал», что, вызвав гусара на улицу, стал ему «весьма сердито… выговаривать». Артамон воспроизвел обращенную к себе речь Сергея: «Что ты делаешь, разве хочешь все испортить? Видишь, как они (Швейковский и Тизенгаузен) пристали к тебе». Гневаясь на Артамона, он заявил: «Если вы не хотите революции, то я ее один сделаю» [Муравьев 1954, с. 124].
Ситуация, сложившаяся в последние дни 1825 г., действительно заставила Сергея Муравьева-Апостола действовать самостоятельно, начинать революционный поход, опираясь только на Черниговский полк.
Сергей Муравьев показывал, что, возвращаясь в полк, в ночь с 28 на 29 декабря решил остановиться в Трилесах, поскольку он «уверен был: в сем селении» его «не отыщут» [Муравьев-Апостол 1927, с. 241]. Подполковник говорил неправду: «отыскать» его могли где угодно. Расположение одной из рот, входивших в его батальон, вряд ли могло казаться васильковскому руководителю безопасным местом. Но командовавший ротой поручик Кузьмин был храбрым, решительным и нетерпеливым заговорщиком. Ясно, что Муравьев не случайно поехал к Кузьмину: батальонный командир был уверен в поддержке ротного.
Кузьмина дома не было, он был в Василькове, и Сергей Муравьев отправил к нему записку. Согласно Горбачевскому, текст ее был следующим: «Анастасий Дмитриевич! Я приехал в Трилесы и остановился на вашей квартире. Приезжайте и скажите барону Соловьеву, Щепилле и Сухинову, чтобы они тоже приехали как можно скорее в Трилесы. Ваш Сергей Муравьев» [Горбачевский 1963, с. 60]. Сам же Сергей Муравьев показывал, что Сухинова, переведенного к тому моменту из Черниговского в Александрийский гусарский полк, но не успевшего уехать к новому месту службы, он «не приглашал»; Сухинов приехал по своей воле [Муравьев-Апостол 1950, с. 260].
Горбачевский рассказывал в мемуарах: «Кузьмин немедленно сообщил своим товарищам желание Муравьева с ними увидеться.
– Едем, – вскричали они в один голос, – едем в сию же ночь. Через несколько минуть лошади были готовы» [Горбачевский 1963, с. 60].
Но офицеры опоздали: до них в местечко приехали Гебель и Ланг. Они действительно оказались в селении случайно и не надеялись встретить там Муравьевых-Апостолов.
Гебель объявил братьям приказ об аресте и выставил вокруг дома караул. Муравьевы подчинились. Имея на руках предписание немедленно после ареста везти братьев в штаб армии, полковой командир тем не менее этого предписания не выполнил. Он решил дождаться утра, и в ожидании рассвета мирно пил с Сергеем Муравьевым чай [Муравьев-Апостол 1922, с. 51].
Вскоре в Трилесы приехали черниговские офицеры. «Подъезжая к квартире Кузьмина», они «увидели при оной караул и множество людей, кои объявили, что находились там [под] полковник Гебель и заарестованный им подполковник Муравьев. Войдя в комнату, застали их пившими чай вместе с жандармским офицером Лангом, а в другой комнате увидели брата Муравьева, также арестованным неизвестно за что» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 142].
О том, что произошло после, сам Сергей Муравьев-Апостол рассказывал следующее: «Кузьмин, подошед к брату, спросил его, что делать; на что брат отвечал ему: “Ничего”; а я на таковой же вопрос Кузьмина отвечал: “Избавить нас”.
Вскоре после краткого сего разговора услышал я шум в передней комнате, и первое мое движение было выбить окно и выскочить на улицу, чтобы скрыться. Часовой, стоявший у окна сего, преклонив на меня штык, хотел было воспрепятствовать мне в том, но я закричал на него и вырвал у него ружье из рук.
В это время налево от квартиры увидел я Гебеля, борящегося с Кузьминым и Щепиллою, и, подбежав туда, после первой минуты изумления, произведенного сим зрелищем, вскричал я: “Полноте, господа!”. И тут подполковник Гебель, освободившись и нашед на дороге сани, сел в оные, чтобы уехать, и мы побежали было, чтобы воротить его, дабы он заблаговременно не дал знать о сем произшествии, что Сухинов, сев верхом, и исполнил.
Произшествие сие решило все мои сомнения; видев ответственность, к коей подвергли себя за меня четыре сии офицера, я положил, не отлагая времени, начать возмущение». При этом Сергей Муравьев твердо стоял на том, что «ни одной раны не нанес подполковнику Гебелю» [Муравьев-Апостол 1929, с. 286, 243].
Соловьев показывал: били командира «Муравьев прикладом, Щепилло ружьем, а Кузьмин шпагою», Сухинов же пытался утверждать, что вообще не был свидетелем драки и даже помог Гебелю бежать, вопреки приказу Муравьева. В качестве организаторов избиения офицеры согласно называли поручиков Кузьмина и Щепиллу – к моменту следствия обоих уже не было в живых [Восстание Черниговского полка 1929, с. 140].
Гебель же происшествие в Трилесах описывал по-другому: раны «причинены ему самим г. Муравьевым и подкомандными ему офицерами». «Штабс-капитан барон Соловьев, поручики Кузьмин, Щепилло и Сухинов зачали спрашивать меня, за что Муравьевы арестуются, когда же я им объявил, что это знать, господа, не ваше дело, и я даже сам того не знаю, то из них Щепилло, закричав на меня: “Ты, варвар, хочешь погубить Муравьева”, схватил у караульных ружье и пробил мне грудь штыком, а остальные трое взялись также за ружья. Все четверо офицеры бросились колоть меня штыками, я же, обороняясь сколько было сил и возможности, выскочил из кухни на двор, но был настигнут ими и Муравьевыми». По показаниям Гебеля, Сергей Муравьев-Апостол нанес ему штыковую рану в живот [Восстание Черниговского полка 1929, с. 9, 108].
По версии же А. И. Михайловского-Данилевского, в ходе драки офицеры «начал говорить своему полковому командиру, что он п… (так в тексте. – О. К.), что он арестует благодетеля их Муравьева». Гебель же кричал Муравьеву-Апостолу: «Где же ваша филантропия?», «подразумевая, что за несколько дней [перед этими событиями] Муравьев за обедом у него восставал против телесных наказаний» [Михайловский-Данилевский 1890, с. 495].
Данные медицинского освидетельствования Гебеля красноречивы: «При возмущении, учиненном Муравьевым, получил 14 штыковых ран, а именно: на голове 4 раны, во внутреннем углу глаза одна, на груди одна, на левом плече одна, на брюхе три раны, на спине 4 раны. Сверх того, перелом в лучевой кости правой руки» [РГВИА. Ф. 25. Оп. 161а. Д. 493. Л. 23].
Естественно, ни Сергей Муравьев-Апостол, ни младшие офицеры не планировали убивать полкового командира. В пользу версии о стихийности избиения говорит и тот факт, что после нанесенных ему четырнадцати ран Гебель не только остался жив, но и сумел «вырваться» из рук офицеров. Офицеры хотели догнать его, «дабы он заблаговременно не дал знать о сем происшествии». Но, согласно показаниям полкового командира, он убежал от преследователей, добрался до близлежащей корчмы, сел «в стоявшие там чьи‐то порожние сани, запряженные парою мужицких лошадей и, не чувствуя в переломленной руке боли, погнал их по дороге». Поручик Сухинов, догнав сани, хотел повернуть их назад, но «рядовой 5‐й мушкетерской роты Максим Иванов», взявший «вожжи править», привез полкового командира в безопасное место [Восстание Черниговского полка 1929, с. 108; Муравьев-Апостол 1927, с. 286].
Чтобы не дать Гебелю возможность уйти, его можно было убить. А для этого достаточно было одного пистолетного выстрела.
После произошедшего выбора ни у Сергея Муравьева, ни у его офицеров действительно не осталось: всем им за вооруженное нападение на командира грозила смертная казнь. Собрав роту Кузьмина, Сергей Муравьев-Апостол провозгласил начало восстания.
Последствия избиения оказались весьма пагубными для восставших. Дисциплина в полку дала первый серьезный сбой: солдаты-черниговцы не помогали своим «любимым» офицерам избивать «нелюбимого» Гебеля, они безучастно и хладнокровно наблюдали офицерскую драку. В отсутствие Гебеля начальство над черниговцами принимал Сергей Муравьев-Апостол – как старший офицер в полку. Но причину отсутствия полкового командира от солдат скрыть было невозможно, и следование приказам командира батальонного из обязательного превратилось в сугубо добровольное.
Задумывая революционный поход, Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин верили, что поход этот будет происходить «без малейшего кровопролития». Однако кровь пролилась сразу же – и это была кровь командира полка.
Сергей Муравьев-Апостол тяжело переживал происшествие в Трилесах. Приехав через сутки в Васильков, он хотел пойти просить у Гебеля прощения. Его отговорили, но, по словам Горбачевского, «насильственное начало, ужасная и жестокая сцена с Гебелем сильно поразили его душу. Во все время похода он был задумчив и мрачен, действовал без обдуманного плана и как будто предавал себя и своих подчиненных на произвол судьбы» [Горбачевский 1963, с. 91]. Вокруг дома полкового командира Муравьев распорядился поставить караул – чтобы оградить Гебеля от неожиданных визитов взбунтовавшихся солдат.
Муравьев и Бестужев надеялись, что войска, даже и не затронутые заговором, «по первому знаку» присоединятся к ним. Теперь же, в начале восстания, выяснилось, что это не так. Растаяли надежды на присоединение Кременчугского полка Набокова и Алексопольского полка Повало-Швейковского, в помощь восставшим не вывел ахтырских гусар Артамон Муравьев, а это значило, что и гусары Александрийского полка Александра Муравьева участия в восстании не примут. Было ясно, что восстание не поддержит и Тизенгаузен, находившийся с полком в Бобруйске. Бестужев-Рюмин не сумел пробраться к «славянам» – следовательно, и на них надежд уже не было.
Матвей Муравьев-Апостол оказался прав: армия не пошла за заговорщиками. Задуманный «русским Риего» революционный поход превращался в безнадежный мятеж Черниговского полка.