28 декабря, в два часа ночи, преследователи «наудачу» выехали из Любара в Бердичев. На Бердичевской дороге Гебель, Несмеянов и Скоков «съехались» в корчме с Лангом, безрезультатно разыскивавшим Бестужева-Рюмина. Проведя несколько часов в бесплодных совместных поисках, преследователи разделились. Гебель с Лангом проселочной дорогой поехали в местечко Паволочь, надеясь встретить Муравьевых там. Прочих же «бывших с ними жандармских офицеров» командир черниговцев отослал «в разные места для отыскания Муравьевых-Апостолов» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 106, 107; Еремин 1926, с. 78].

Братья же с Бестужевым-Рюминым в это время приехали в деревню Трилесы, на ротный двор 5‐й мушкетерской роты Черниговского полка; ротой командовал поручик Анастасий Кузьмин.

Из Трилес, предполагая измену Артамона, Сергей Муравьев отправил к «славянам» Бестужева-Рюмина. Подпоручик, по его словам, поехал «уведомить “славян”, чтобы они приготовили солдат к соединению с нами, лишь только мы появимся»; он должен был, «буде возможно», посетить Новоград-Волынский, уездный город Житомирской губернии [Бестужев-Рюмин 1954, с. 39, 40, 47; Муравьев-Апостол 1927, с. 286, 359]. Для этого следовало возвращаться назад, ехать через Брусилов по тракту на Житомир.

В Новограде-Волынском и вокруг него квартировала 8‐я артиллерийская бригада, в которой служили «славяне»-артиллеристы, в частности Петр Борисов и Иван Горбачевский. Если бы поездка Бестужева увенчалась успехом, «славяне» получили бы приказ начинать восстание и следовать в город Староконстантинов, где ждать прихода черниговцев и, возможно, других восставших полков.

Сергей Муравьев взял с Бестужева-Рюмина «обещание, что, буде он в Брусилове увидит, что проезд до Нов[о]града-Волынска затруднителен, то он возвратится к нам». Муравьев со своей стороны обещал другу, что будет «ждать его в Трилесах, не предпринимая ничего до возвращения его» [Муравьев-Апостол 1927, с. 286].

Однако обещания Сергей Муравьев сдержать не смог.

В 4 часа утра 29 декабря в Трилесах появились Гебель с Лангом. Разыскивая Муравьевых, они решили отдохнуть и переменить лошадей. Вследствие этого приезда и началось восстание Черниговского полка.

Не знавший об этом Бестужев-Рюмин продолжал разъезды. По пути в Брусилов он заехал к Ивану Повало-Швейковскому в уездный город Радомысль. Несмотря на то что еще в Лещинском лагере Швейковского отстранили от командования Алексопольским полком, из полковой квартиры он не уехал. Бестужев надеялся «убедить его действовать немедленно, так как лишь произведенное с быстротою восстание в провинции могло поправить поражение дела в столице». Однако надежды рухнули. Бестужев нашел «Швейковского в отчаянии и раскаивающегося в участии, которое до тех пор принимал в делах общества» [Олизар 1893, с. 113; Жуков 2001, с. 162]. В Брусилове подпоручик виделся с Набоковым, но и этот визит успеха не принес [Вадковский 2008, с. 220].

Со «славянами» ему тоже не удалось связаться: там же, в Брусилове, он «нашел жандармов», которые по-прежнему разыскивали Сергея Муравьева, и повернул назад, в Трилесы [МуравьевАпостол 1927, с. 258–259]. Ивану Горбачевскому он отправил записку: «Почтеннейший Горбачевский. Все бумаги наши схвачены; все мы и вы известны. – Пора начинать движение: чрез 4 дни мы будем в Старом-Константинове. Дай знать о сем Спиридову и Тютчеву. Бестужев Р.» [Горбачевский 1926, с. 188]. До адресата записка, по всей видимости, не дошла.

Утром 30 декабря, «часам к 7 ясного, но морозного дня», Бестужев-Рюмин вновь появился у Олизара.

На следствии Бестужев показывал, что, возвращаясь, он «заехал опять к г. Густаву Олизару», от которого и узнал о том, что жандармы ищут не только братьев Муравьевых, но и его самого. «Узнав от Олизара о ищущих меня жандармах, я переоделся и поехал назад к Муравьевым в Трилесы», – показывал он [Олизар 1893, с. 114; Бестужев-Рюмин 1953, с. 34, 122, 173].

Согласно же мемуарам Олизара, второй раз Бестужев разыскал его не в Коростышево, а в «одном из… имений под Радомыслем». Заговорщик постучался в дом и на французском языке просил помощи: еды и теплой одежды. Согласно мемуарам, Олизар дверь не открыл, «чтобы в случае надобности дать клятву», что он не видел Бестужева. Объяснив подпоручику, что его приказано арестовать «живым или мертвым», граф просил не компрометировать его.

Относительно же теплой одежды Олизар посоветовал Бестужеву «требовать этого с угрозами и с пистолетом в руках», что подпоручик и сделал. «Мой лакей, получив удар в лицо, должен был отдать свой новый тулуп. Также и деревенского старшину, попотчевав палкой по спине, заставили привести небольшие сани и пару лошадей, на которых вооруженный безумец скрылся в лесу», – вспоминал граф [Олизар 1893, с. 114–115].

После отъезда «вооруженного безумца» граф посчитал необходимым «обезопасить себя от последствий» этого визита, сообщил «местному исправнику» о «насилии», которому он «подвергся со стороны какого‐то преследуемого властями офицера» и предложил «выслать за беглецом погоню». Впрочем, погоня так и не была выслана, поскольку исправник был болен [Олизар 1893, с. 114–115].

Не удалась и попытка «славян» связаться со своими лидерами: приехавший к Сергею Муравьеву-Апостолу в Васильков служивший в Киеве артиллерийский поручик Яков Андреéвич не застал его. Пытаясь догнать подполковника, он побывал и у Швейковского, и у Артамона Муравьева, но они не стали помогать посланцу «славян». При этом Артамон сказал Андреéвичу: «Поезжайте, ради бога, от меня; я своего полка не поведу, делайте как хотите; меня же оставьте и не губите, у меня семейство» [Андреéвич 1926, с. 390–391, 407 и др.]. С Сергеем МуравьевымАпостолом Андреéвич так и не встретился.