26 декабря, в три часа ночи, жандармы с Гебелем отправились «проселочною дорогою в м. Брусилов», надеясь через Брусилов быстро доехать до Житомира. В местечке он зашли к полковнику Петру Набокову, командиру Кременчугского полка. Гебель дал Набокову «отношение» следующего содержания: «Ежели… Муравьевы будут проезжать через м[естечко] Брусилов, то оных обоих задержать, арестовать, содержать под строгим караулом и дать знать ему» [Еремин 1926, с. 75–76].

Сразу после отъезда Гебеля братья Муравьевы появились у Набокова. По одной из версий, полковника не оказалось дома, «он отлучился по делам службы» [Муравьев-Апостол 1922, с. 51]. По другой же, наиболее вероятной, – полковник дома был, но «разговор их, или, лучше сказать, ответ Набокова неизвестен» [Вадковский 2008, с. 218]. Братья выехали из Брусилова неарестованными – но и Кременчугский полк участия в восстании не принял.

Утром того же дня братья появились в Троянове – месте дислокации Александрийского гусарского полка. Допрошенный впоследствии командир полка полковник Александр Муравьев, родной брат Артамона, показал: этот визит его «нисколько не удивил», он посчитал приезд кузенов «обыкновенным родственничьим посещением». Разговор шел, в частности, «о случившемся в С. Петербурге 14 числа декабря происшествии».

В ходе обеда с родственниками командир александрийцев прочел присланное ему из столицы письмо, в котором описывались очередные подробности «происшествия». В письме, в частности, содержалось известие, что зять братьев, полковник Илларион Бибиков, «помят» толпой. Содержание письма «весьма огорчило» Муравьевых-Апостолов, и «после того», по показанию Александра Муравьева, «они были весьма молчаливы в продолжении всего стола». «Предузнав судьбу, меня ожидающею, но желая вместе скрыть чувства мои от Александра, я объявил ему, что далее остатся не могу, поеду в полк, но прежде посещу Артамона», – показывал Сергей Муравьев-Апостол на следствии. Из Троянова братья уехали «в четыре часа пополудни».

О том, что его кузены, как и родной брат, связаны со столичными заговорщиками, Александр Муравьев не подозревал. По его словам, Сергей и Матвей его «к совокупному с ними действию никаким образом никогда не убеждали и не уговаривали» [Муравьев-Апостол 1927, с. 284, 235–236].

Александр Муравьев, по-видимому, говорил правду. План предусматривал, что командира александрийских гусар должен был «увлечь» Артамон. Убежденный противник революции, без этого командир александрийцев никогда не согласился бы поддержать восстание. Поэтому заговорщики, все дальше отклоняясь от маршрута «на Васильков», поехали в Любар, к Артамону.

В ночь с 26 на 27 декабря подполковник Гебель, преследуя братьев Муравьевых-Апостолов, приехал в Житомир, к генералу Роту.

Гебель предъявил корпусному командиру приказ об аресте братьев, а также поведал о том, что «им найден был в Василькове, на квартире Муравьева, Полтавского полка подпоручик Бестужев-Рюмин». Рот тут же послал «жандармского полка поручика Ланга с жандармом для арестования оного» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 16]. Выяснив, куда братья Муравьевы «из Житомира уехали, где потом останавливались и переменяли лошадей», Гебель с жандармами отправился за ними [Восстание Черниговского полка 1929, с. 125].

Ланг, искавший Бестужева-Рюмина, в ту же ночь разминулся с ним в имении Густава Олизара, Коростышево. Олизар накормил Бестужева и дал лошадей, жандарма же задержал, заведя с ним разговор о событиях 14 декабря. «Благодаря этому время проходило и опасность для Бестужева быть догнанным все более и более отдалялась. В заключении офицер попросил лошадей, и я велел найти для него в местечке. Прислуга моя так хорошо понимала мои намерения, что заставила прождать добрых полтора часа, пока, наконец, привели повозку с тремя хромыми еврейскими клячами», – вспоминал поляк [Олизар 1893, с. 114].

Утром 27 декабря Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы были в Любаре. Артамон уже знал и про катастрофу в Петербурге, и про арест Пестеля: ротмистру Франку он говорил, что «все пропало» и что «теперь надо нам как можно дружнее держаться» [Франк 2001, с. 104, 108]. Беседа братьев с Артамоном тоже, естественно, началась с обсуждения актуальных известий. «Они мне сообщали известия, слышанные ими, а я им дал газеты и получаемые мною приказы», – сообщил командир ахтырцев на следствии [Муравьев 1954, с. 110].

Обострил ситуацию внезапный приезд в Любар БестужеваРюмина: он рассказал заговорщикам об обыске в васильковской квартире Сергея Муравьева-Апостола.

Горбачевский рассказывал: «…вдруг вошел в комнату Бестужев-Рюмин.

– Тебя приказано арестовать, – сказал он, задыхаясь, С. Муравьеву, – все твои бумаги взяты Гебелем, который мчится с жандармами по твоим следам.

Эти слова были громовым ударом для обоих братьев и Артамона Муравьева» [Горбачевский 1963, с. 52].

«Тут разные подаваемы были советы, – повествовал Артамон, – решался Муравьев остаться у меня и, если по следам его за им приедут, то отдаться в руки» разыскивавших его жандармов. При этом Сергей убеждал «брата своего Матвея и Бестужева ехать», говоря Матвею: «Я останусь и отдамся, а ты, брат, уходи с Бестужевым» [Муравьев 1954, с. 110, 115].

«Я предложил… застрелиться нам обоим», – показывал Матвей [Муравьев-Апостол 1950, с. 261]. У Матвея, кроме всегдашнего намерения «застрелиться», в данном случае была веская причина совершить самоубийство. Узнав, что при обыске в Василькове «взяты» его личные бумаги, он, по словам Артамона, «вскрикнул»: «Проклятая привычка беречь письма, я ими многих погублю», и добавил: «Я готов, право, пулю себе в лоб пустить» [Муравьев 1954, с. 261].

Сергей рассматривал разные варианты действий. Отвергнув и первоначальное решение сдаться, и совет Матвея «застрелиться», он решил: «Если доберусь до батальона, то живого не возьмут». «Рассудив затем, что все равно мы неминуемо будем открыты, мы решили попытать счастья», – показывал Бестужев-Рюмин [Бестужев-Рюмин 1950, с. 108, 47; Муравьев-Апостол 1927, с. 407].

Артамон получил приказ о начале восстания – и согласился этот приказ исполнить, «обещая содействие». «Артамон обещал присоединиться к нам, если мы выступим», – показывал Бестужев-Рюмин [Муравьев 1954, с. 110; Бестужев-Рюмин 1950, с. 47].

Пытаясь установить экстренную связь со «славянами», Сергей Муравьев написал им записку, Артамон должен был отправить ее по назначению. После этого братья Муравьевы-Апостолы и Бестужев-Рюмин уехали из Любара.

Простившись с кузенами и Бестужевым, Артамон некоторое время размышлял, что ему делать. О том, каково было окончательное решение гусарского полковника, рассказала впоследствии жена Артамона Вера, урожденная Горяинова. В январе 1826 г. она написала письмо великому князю Михаилу Павловичу, где умоляла помочь ей, ее троим детям и мужу, впавшему в «роковое заблуждение».

Вера Муравьева сообщала Михаилу, что, узнав о 14 декабря, Артамон рассказал ей о собственном участии в заговоре, при этом называл себя «палачом своей жены и детей», «раскаивался» и «тяготился самой жизнью». После отъезда кузенов он «находился в необычайном волнении», «нерешительность была на его лице». «Непроизвольным движением он мне добровольно вручил записку, которую он держал в руке, сказав: “Прочитай, сожги ее и суди о моем раскаянии и моих угрызениях”», – писала Муравьева великому князю. Она была готова пересказать содержание записки [Муравьев 1926, с. 123–125]. По всей видимости, это была та самая записка, которую Артамон должен был передать «славянам».

Артамон Муравьев в итоге не выполнил ни одно из обещаний: ахтырские гусары остались на своих квартирах, записка же не была доставлена по назначению.

Кроме причин чисто личного, субъективного характера для неучастия ахтырцев в восстании были и причины объективные. Несмотря на известное всем окружающим легкомыслие, тщеславие и «фанфаронство», Артамон Муравьев был опытным офицером, прошедшим, как и его кузены, войну, и, конечно, быстро оценил обстановку в соответствии с реальными обстоятельствами. Он наверняка осознавал, что отправлять конный полк в поход без заранее подготовленных мест стоянок, без запаса провианта для людей и лошадей значило обрекать этот полк на погибель. «Преступно для спасения своей кожи губить людей безвинных», – именно так Артамон впоследствии объяснял свои действия [Муравьев 1954, с. 111].

Измена кузена означала для Сергея Муравьева-Апостола крах надежд не только на Ахтырский, но и на Александрийский гусарский полк.

Выйдя от Артамона, братья Муравьевы и Бестужев-Рюмин поехали к Черниговскому полку через Бердичев, где предстояло «переменить лошадей». По дороге Матвей снова предложил застрелиться, теперь уже всем троим. «Брат было согласился на мое предложение, но Бестужев восстал против оного, и брат взял с меня честное слово, что я не посягну на свою жизнь», – показывал Матвей [Муравьев-Апостол 1950, с. 261]. «На дороге к Бердичеву точно Матвей Муравьев предлагал нам застрелиться. Сергей колебался, и я уговорил отложить сие намерение до того времени, что мы увидим, что нет другого спасения», – подтверждал Бестужев-Рюмин [Бестужев-Рюмин 1950, с. 122].

Вскоре после отъезда братьев Муравьевых Гебель, потерявший время на общение с Александром Муравьевым в Троянове, с двумя жандармами приехали в Любар и явились «прямо к командиру Ахтырского гусарского полка полковнику [Артамону] Муравьеву, от коего осведомились, что оба Муравьевы[– Апостолы] того же числа были у него на завтраке и после выехали, но куда – неизвестно» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 106].

Артамон сказал жандармам, что он рад отъезду Муравьевых, ибо «в противном случае надобно бы было наряжать караул, a cие заставило бы почти проливать кровь на кровь». Он повествовал о родстве с Муравьевыми-Апостолами и объяснял, что Сергея Муравьева «весьма любит» [Еремин 1926, с. 77–78].

Горбачевский рассказывал: «Командир Ахтырского полка под разными предлогами задержал Гебеля несколько часов и через то дал возможность С. Муравьеву и его товарищам доехать до деревни Трилесы (одна услуга, оказанная им тайному обществу и С. Муравьеву)» [Горбачевский 1963, с. 54].

По признанию Гебеля, в Любаре он и жандармы «потеряли след» Муравьевых и «принуждены были пробыть несколько лишних часов, употребя это время на разведывание, куда поехали Муравьевы, но ничего верного узнать не могли» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 106].