Известие о разгроме на Сенатской площади настигло братьев утром 25 декабря в Житомире – и с этого момента хронология событий выстраивается достаточно четко. В Житомир Муравьев приехал по казенной подорожной, подписанной киевским гражданским губернатором Ковалевым. Подорожная гласила, что подполковник следует «по расположению 3‐го пехотного корпуса».

Такая подорожная была прямым нарушением императорского указания: бывшим семеновским офицерам запрещалось покидать свои части; соответственно, давать им связанные с разъездами поручения тоже было запрещено. Спрошенный впоследствии об этом Гебель ответил, что подорожную Муравьев мог получить от служившего в Киеве «дежурного штаб-офицера князя Трубецкого», «ибо они в большой между собою дружбе» [Еремин 1926, с. 76]. Конечно, Трубецкой дать такую бумагу не мог: он давно уехал из Киева, а к моменту поездки десять дней как был арестован. Происхождение подорожной с подписью Ковалева так и не было расследовано.

Первые сведения о 14 декабря братья получили «от сенатского курьера, развозившего присяжные листы», однако подробностей курьер не сообщил [Муравьев-Апостол 1922, с. 51; МуравьевАпостол 1927, с. 285]. Сергей отправился к генералу Роту, который пригласил его на рождественский обед. Матвей же остался ждать брата в корпусном штабе, где беседовал с квартирмейстером 3‐го корпуса, членом тайного общества полковником Василием Враницким. Враницкий жаловался Матвею «на грубость генерала Рота» [Враницкий 1954, с. 340].

В истории с приглашением Сергея Муравьева на обед корпусный командир повел себя крайне легкомысленно. Принимая подполковника у себя дома, Рот уже располагал письмом из Таганрога, от Дибича – о том, что переданные капитаном Майбородой бумаги содержат «важные известия». Дибич призывал Рота «обратить особое внимание» на 3‐й корпус и не допустить в нем никакого «неустройства» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 470. Л. 20об.]. Подполковник Муравьев-Апостол – уже по одному семеновскому прошлому – подлежал как раз такому «особому вниманию».

Но Рот, как и многие другие, был сильно увлечен личностью подполковника: он простил ему даже историю с Борщовым.

На обеде обсуждались новости и «не было другого разговора, кроме как о петербургском событии»; присутствующие комментировали смерть графа Милорадовича. При этом Муравьев-Апостол «шутил» вместе с корпусным командиром «насчет петербургских событий» [Муравьев-Апостол 1922, с. 52; Вадковский 2008, с. 218].

По одной из версий, Рот не дал отпуск Бестужеву-Рюмину, по другой же – подполковник передумал просить об этом [Муравьев-Апостол 1922, с. 52; Муравьев-Апостол 2008, с. 227].

Новая реальность, с которой Сергей Муравьев столкнулся 25 декабря, кардинальным образом изменила его планы: вероятно, он понял, что письма от Трубецкого ждать уже бесполезно, и принял решение самостоятельно начинать восстание. Матвей вспоминал: «Когда брат возвратился на квартиру, коляска была готова, и мы поехали обратно в Васильков» [Муравьев-Апостол 1922, с. 52].

Перед отъездом Сергей Муравьев успел, однако, встретиться с польским заговорщиком графом Петром Мошинским. Обсуждали события в Петербурге и планы дальнейших действий. Руководитель Васильковской управы, судя по его позднейшим показаниям, просил поляка передать в Директорию послание к Гродецкому – но получил отказ. Кроме того, он условился с Мошинским, что в случае начала действий поляки получат от него письмо. В письме будет указан якобы день приезда Муравьева-Апостола в Житомир – и эта дата обозначит «день начинания действий» [Муравьев-Апостол 1927, с. 370–371, 262].

Кроме того, из Житомира Сергей Муравьев отправил Бестужеву-Рюмину записку, содержавшую просьбу «как можно поспешнее» ехать в Киев к полковнику Ренненкампфу [Восстание Черниговского полка 1929, с. 308]. Однако записки Бестужев не получил: обстоятельства заставили его покинуть Васильков до ее получения.

В день, когда Муравьев-Апостол беседовал с Ротом, в Черниговском полку прошла присяга Николаю I. Все роты были собраны в Василькове. Офицеры-черниговцы, состоявшие в заговоре, испытали по этому поводу «бурный порыв нетерпения» и едва не подняли самостоятельное восстание. Правда, они все же сумели удержаться в рамках благоразумия – и решили дождаться возвращения Сергея Муравьева-Апостола.

Иван Горбачевский рассказывал впоследствии со слов офицеров-черниговцев, что «рано поутру» штабс-капитан Соловьев и поручик Щепилло пришли к командиру полка с рапортом о прибытии их рот в штаб. «Когда они явились, подполковник Гебель спросил у них, между разговорами, знают ли они причину требования в штаб? Соловьев отвечал, что он слышал, будто бы присягать новому государю. Гебель сие подтвердил, прибавляя, что он боится, чтобы при сем случае не было переворота в России, – и при сих словах заплакал. Соловьев отвечал с улыбкой, что всякий переворот всегда бывает к лучшему и что даже желать должно. “Ох, боюсь”, – сказал, закрыв руками лицо, Гебель, как будто предчувствуя то, что с ним случится. Соловьев начал шутить, Гебель – плакать, а Щепилло, который был характера вспыльчивого и нетерпеливого, ненавидел Гебеля за его дурные поступки, дрожал от злости, сердился и едва мог удерживать свою досаду». «Соловьев рассказывает, что из этого вышла пресмешная и оригинальная сцена», – писал Горбачевский.

Впрочем, присяга в полку прошла спокойно. Если, конечно, не считать того, что поручик Щепилло, отлучившись «неизвестно куда», не стал подписывать присяжные листы. А штабс-капитан Соловьев «вполголоса, но довольно внятно, охуждая возобновлявшуюся присягу, говорил, что должно оставаться верными государю цесаревичу Константину Павловичу; что, впрочем, можно целовать крест и Евангелие, лишь бы только в душе остаться ему преданными». Сразу же после того, как присяга окончилась, роты были отпущены по квартирам.

Офицеры же остались в Василькове: в тот вечер полковой командир давал бал у себя дома. На балу присутствовал васильковский городничий, были и другие должностные лица, а также «городские жители и знакомые помещики с их семействами. Собрание было довольно многочисленное; хозяин всеми силами содействовал к увеселению гостей, а гости старались отблагодарить его радушие, веселились от чистого сердца и танцевали, как говорится в тех местах, до упаду. Музыка не умолкала ни на минуту; дамы и кавалеры кружились беспрестанно в вихре танцев; даже пожилые люди принимали участие в забавах, опасаясь казаться невеселыми. Одним словом – веселиться, и веселиться искренно было общим желанием, законом собрания; время летело быстрее молнии».

В разгар веселья, «в 1‐м часу ночи» «вдруг растворилась дверь в залу и вошли два жандармских офицера», поручик Несмеянов и прапорщик Скоков. «Мгновенно удовольствия были прерваны, все собрание обратило на них взоры, веселие превратилось в неизъяснимую мрачность; все глядели друг на друга безмолвно, жандармы навели на всех трепет. Один из них подошел к Гебелю, спросил его, он ли командир Черниговского полка, и, получа от него утвердительный ответ, сказал ему:

– Я к вам имею важные бумаги.

Гебель тотчас удалился с ним в кабинет», – рассказывает Горбачевский [Горбачевский 1963, с. 39, 40; Еремин 1926, с. 75; Восстание Черниговского полка 1929, с. 124, 138].

Жандармы предъявили Гебелю приказ об аресте батальонного командира Сергея Муравьева-Апостола, а также его старшего брата Матвея.

Явившись на квартиру подполковника, командир полка и жандармы застали там Бестужева-Рюмина, ожидавшего возвращения друга. В его присутствии производился обыск, бумаги братьев Муравьевых забрали. Бестужев интересовался собственной судьбой, однако Гебель «сказал ему, что не было никакого касательно его приказания» [Муравьев-Апостол 1950, с. 203–204].

Забрав бумаги, командир полка с двумя жандармскими офицерами, двумя унтер-офицерами и двумя рядовыми жандармами отправился в погоню: необходимо было немедленно выполнить приказ об аресте.

После ухода жандармов в квартиру батальонного командира пришли черниговцы-«славяне»: Михаил Щепилло, Анастасий Кузьмин, Иван Сухинов и Вениамин Соловьев. Бестужев, «устрашенный», по его собственным словам, ожидавшей заговорщиков участью, «спросил у собравшихся», согласны ли они ехать с ним «в Петербург с тем, чтобы покусится на жизнь государя». Предложение это было «найдено всеми сумасбродным».

Рассуждая, что делать дальше, Михаил Щепилло предложил отнять у жандармов «захваченные бумаги» подполковника, «покуда они запечатываются у Гебеля». Бестужев-Рюмин «было согласился» на этот шаг, но «после раздумал». В итоге рассудительный Соловьев сказал подпоручику: «Поезжайте к Муравьеву, и что он заблагорассудит, то мы и будем делать».

После ухода «славян» Бестужев-Рюмин, по его словам, «почти в беспамятстве» поскакал в Любар, к ахтырцам – нужно было предупредить Муравьевых о произошедшем в Василькове [БестужевРюмин 1950, с. 121].

Исследователей всегда привлекали подробности погони Гебеля и жандармов за Муравьевыми и Бестужевым-Рюминым [Балас 1873, с. 667–668; Нечкина 1955а, с. 351–355; Порох 1954, с. 159–161; Медведская 1970, с. 146–152 и др.]. Эйдельман характеризовал заговорщиков и гнавшихся за ними преследователей как «апокалиптических всадников», «вестников смерти на загнанных конях» [Эйдельман 1975, с. 231].