В конце ноября – начале декабря ситуация резко обострилась. В 3‐м корпусе узнали о смерти Александра I. Кроме того, Сергей Муравьев получил первые два письма от Трубецкого с прозрачными намеками на предстоящее в скором времени выступление.

5 декабря новому императору, Константину, присягнули ахтырские гусары. Их командир, Артамон Муравьев, в этот день говорил ротмистру Егору Франку, что «удивляется» «неполучению известия» от кузена. Артамон собирался отправить Франка с письмом к руководителю Васильковской управы, однако ротмистр не согласился ехать [Франк 2001, с. 104, 107–108].

Но «6‐го, 7‐го или 8‐го» декабря в полк вернулся проехавший через Васильков Семичев. В Василькове Сергей и Матвей сказали ему, «что они с нетерпением ждут важного известия из Петербурга о действиях их сообщников» [Семичев 2001, с. 119]. Через Семичева Артамон, прежде собиравшийся в отпуск, получил от Сергея Муравьева записку: «Тебе и думать нельзя ехать в отпуск… ибо обстоятельства переменились и время больших событий настало. Я буду скоро к тебе и много известий хороших привезу» [Муравьев 1954, с. 112]. Примерно то же самое Трубецкой говорил Рылееву после присяги Константину: наступили «чрезвычайные обстоятельства».

Но содержащиеся в письмах Трубецкого сведения не стали поводом для немедленного восстания, о конкретных революционных действиях речь пока не шла. Сергей Муравьев ждал «важных известий» от столичного друга, а до того начинать восстание не хотел.

13 декабря в Тульчине был арестован Пестель – который предпочел «собою жертвовать» и сдаться, «нежели междоусобие начать» [Пестель 1927, с. 192]. Согласно стремительно распространявшимся на юге слухам, «будучи арестованным», командир Вятского полка «застрелился» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 4, 13].

В конце десятых чисел декабря, уже, по-видимому, зная об аресте Пестеля и слухах о его и гибели, но еще не ведая о Сенатской площади, братья снова побывали в Киеве; Сергей беседовал там с полковником Ренненкампфом. Согласно показаниям Ренненкампфа, Муравьев говорил ему, что «наступило время, где надо действовать решительно, переменить образ правления – которое дальше терпеть невозможно». Ренненкампф уверял следствие: он ответил, что Муравьева «совсем не понимает, не наше дело преобразовывать правительство, и что он… просит его и подчиненных ему офицеров оставить в покое» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196, ч. 2. Л. 191, 191об.].

Но очевидно, что Ренненкампф на следствии сильно исказил смысл разговора. Не сказал правды и сам Сергей МуравьевАпостол, утверждавший, что «все сие изъяснение насчет отношений… с обер-квартирмейстером 4‐го корпуса полковником Ренненкампфом совершенно ошибочно» и что он никогда не просил обер-квартирмейстера о помощи. Если бы такого разговора не было, Ренненкампфу незачем было его выдумывать [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196, ч. 2. Л. 261].

Впоследствии генерал Толь доносил по начальству: «Полагаю я, что подозрение на Ренненкампфа… основательно относительно о принадлежности его к тайному обществу, ибо общество сие, наблюдавшее столь большую осторожность в вербовке своих членов, и в коем Муравьев был одним из главных, конечно, не побудило бы сего последнего делать формальные предложения в столь важном предприятии человеку, к обществу вовсе не принадлежащему» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196, ч. 1. Л. 191об.].

Скорее всего, Ренненкампф на предложение Сергея МуравьеваАпостола ответил согласием. И в преддверии «дела» Муравьев очень рассчитывал на поддержку полковника.

После того как братья вернулись из Киева, Бестужев-Рюмин – 20 или 21 декабря – вновь появился в Василькове. Он просил друга съездить к генералу Роту и исходатайствовать для него разрешение на поездку в Москву, к отцу. Однако 22 и 23 декабря уехать из Василькова было невозможно: командующий 9‐й пехотной дивизией бригадный генерал Тихановский, замещавший вышедшего в отставку Нейдгардта, делал смотр полку [МуравьевАпостол 1950, с. 203]. Поэтому исполнить просьбу друга Сергей Муравьев-Апостол смог только после смотра.

24 декабря «после обеда» Сергей в сопровождении Матвея выехал в Житомир, корпусную квартиру генерала Рота, а Бестужев остался дожидаться их в Василькове.

Подпоручик знал, что после Житомира его друг собирался заехать в Любар, полковую квартиру ахтырцев, и встретиться с Артамоном Муравьевым. Офицеры-черниговцы же подозревали, что в Житомир подполковник отправился не только по личному делу, что он собирался «известить всех сообщников о времени начала действия» [Муравьев-Апостол 1927, с. 295; МуравьевАпостол 1950, с. 203, 186].

Дальше события покатились снежным комом.