Бестужев-Рюмин узнал о смерти Александра I по дороге в Бобруйск. Приехав, он «уговаривал Тизенгаузена начать действия, увлекая за собою Могилевской и Смоленской полки». Однако полковой командир полтавцев это предложение отверг, заметив, «что, может быть, Константин Павлович будет лучше покойного государя» [Тизенгаузен 1954, с. 301]. Полтавский полк присягнул императору Константину.

Более того, Тизенгаузен арестовал подпоручика за долгую отлучку из полка. О том, при каких обстоятельствах сопредседатель Васильковской управы был освобожден из-под ареста, командир полтавцев на следствии рассказал в подробностях. В день, когда в Бобруйск прибыл курьер с известием о новой присяге, императору Николаю I, Бестужев пришел к полковнику «поутру довольно рано», «в исступлении» и «ужасным голосом произнес:

– Ради бога, спасите меня, сжальтесь надо мною, помогите, не оставьте.

Я взглянул на его пристально. Отчаяние изображалось на его лице:

– Что с вами, Бестужев, сделалось? Что такое случилось? – спросил я его.

Вместо ответа вынул он два письма и подал мне их. Одно было, как он мне после сказал, от поверенного в делах его отца…

другое от приятеля его отца. Первое письмо содержало известие о кончине его матери и о болезни отца, второго я не мог прочитать, столь дурно и неразборчиво было оно написано… Он начал меня снова просить, чтобы я ему помог. Я, пожав плечами, сказал: “не могу помочь, не могу ничего сделать, кроме как подать какой‐нибудь слабый совет”.

– Я и за то буду благодарен. Ради бога, помогите, не оставьте, – повторил он.

– Да скажите, что вы хотите? Что вы думаете, что я могу для вас сделать? – спросил я его опять.

– Мне более ничего не хочется, как получить последнее родительское благословение, исполнить последнюю его волю. Он желает меня еще раз видеть прежде своей кончины.

Сие меня тронуло, я призадумался и через несколько минут сказал: “Я для вас ничего не могу сделать, совершенно ничего, кроме того, чтобы посоветовать написать сейчас к корпусному командиру письмо, приложить к оному сии два письма и отправить с эстафетою. Он вздохнул глубоко, взял меня за руку и, весьма сильно пожав ее между своими руками, сказал:

– Как я вам благодарен!

Он долго молчал, стоя неподвижно у окна. Потом, обернувшись ко мне с заплаканными глазами, продолжал:

– Нет, я его уже не застану более, не увижу, скоро ли дойдет письмо? Пока получу ответ, пока доеду, его, может быть, уже не будет! Сжальтесь над моим положением, не оставьте меня, помогите!

– Да скажите мне, в чем я вам могу еще помочь? Что я могу еще для вас сделать?

– О! Можете, очень можете много для меня сделать, – сказал он, – не откажите только в том. Я вам вечно буду благодарен и во всю мою жизнь не забуду сего одолжения. Даю вам честное слово, что никогда впредь ни о чем не буду более просить!

– Скажите, – прервал я его, – в чем? Я очень рад вам помочь, но ничего не придумаю.

Он отвечал:

– Я знаю, что вам нужно послать в Киев за жалованьем. – Казначей наш болен, вы хотите отправить офицера. – Позвольте мне ехать, я из Киева напишу к генералу Роту, приложу, по вашему совету, письма из Москвы и отправлю с эстафетою. От Киева до Житомира недалеко. Там я скоро получу ответ. Сверх того, напишу к Муравьеву, он не откажется съездить для меня к генералу Роту и попросить его лично позволить мне съездить в Москву. Генерал, верно, не откажет, он войдет в мое несчастное положение и, верно, сжалится!

Жар, с которым он говорил, слезы его, несчастие, которым он был сражен, меня тронули – я согласился: написал рапорт к коменданту, в котором просил о выдаче подорожной до Киева и обратно для подпоручика Бестужева-Рюмина, которого назначил принять жалованье на полк. При отправлении его я взял от него честное слово и клятву в том, что он из Киева никуда не поедет, и что естьли он в течении трех дней не получит там ответа от корпусного командира, то чтобы воротился в полк и не позже бы прибыл в Бобруйск с жалованьем, как 24‐го декабря, приготовил в сем случае заблаговременно письмо к Муравьеву, чтобы после своего отъезда сей бы мог его уведомить об ответе генерала Рота.

Бестужев отправился, помнится мне, в Киев 16‐го декабря» [Тизенгаузен 1954, с. 274–275].

Рассказывая о смерти матери, болезни отца и собственных переживаниях, Бестужев, конечно, не лгал командиру. Он действительно доехал до Киева, где узнал, что жалованье для полтавцев уже получил другой офицер [Бестужев-Рюмин 1950, с. 30]. Однако посылать письмо Роту Бестужев-Рюмин не стал: вместо этого он уехал в Васильков. Последовавшее через несколько дней восстание черниговцев заставило его оставить первоначальные намерения. Больше в Полтавский полк подпоручик не вернулся.

«Бестужев должен быть изверг, чудовище! Как забыть так скоро кончину матери и просьбы умирающего отца? Гнусное чудовище и тогда, если адская роль, чтобы только меня обмануть ложными письмами из Москвы, была его изобретения или выдумана его другом Муравьевым», – сокрушался по этому поводу командир полтавцев [Тизенгаузен 1954, с. 275].