Драматические подробности последних перед восстанием Черниговского полка недель и дней отразились во многих источниках. Но точные даты того или иного события подчас трудно установить, поэтому судить о хронологии событий ноябрядекабря зачастую можно лишь приблизительно.
В первой половине октября 1825 г. Сергей приехал в Хомутец, и братья вместе ездили к сестрам Анне в Бакумовку и Елене в Обуховку, посещали Кибинцы – словом, находились «в постоянных разъездах» [Муравьев-Апостол 2008, с. 485]. В конце октября – начале ноября Бестужев-Рюмин был у Пестеля, рассказывал ему о собственных успехах в Лещинском лагере. Полковник Тизенгаузен уже традиционно думал, что подпоручик уехал в Васильков, и когда он не вернулся к назначенному сроку в полк, забил тревогу. Полтавцы отправлялись в Бобруйск на крепостные работы, и отсутствие офицера в полку грозило командиру неприятностями.
«28 или 29 октября» Тизенгаузен, согласно его показаниям, появился в Киеве, где пытался разыскать подпоручика в квартире князя Трубецкого, собиравшегося в столицу. Но в квартире князя полковник обнаружил только Сергея Муравьева-Апостола. Муравьев уверил командира полтавцев, что Бестужев в Василькове, обещал, что он лично «Бестужева заставит прибыть или даже и сам привезет», и подпоручик догонит полк на переходе [Тизенгаузен 1954, с. 273]. Однако этого не случилось.
В первых числах ноября в Васильков приехал Матвей— «отдать визит» брату [Муравьев-Апостол 2008, с. 487]. Оттуда братья поехали в Чернигов, где тогда – следуя с полком в Бобруйск – находился командир полтавцев. Тизенгаузена братья хотели «упросить… чтобы он позволил Бестужеву-Рюм[ину] оставаться в Василькове» и не ездить в Бобруйск. Разговор происходил 5 ноября, на этот раз братья получили решительный отказ.
Причина поведения Бестужева-Рюмина состояла в том, что, возвращаясь от Пестеля, подпоручик, по словам Сергея МуравьеваАпостола, заболел, а кроме того, «его лошади разбили, хотя и не так опасно, он не в состоянии уже был выдержать поездку». Сергей предъявил Тизенгаузену «рапорт о болезни» Бестужева. Однако Тизенгаузен, ожидавший из-за подпоручика неприятностей, объяснил, что рапорт составлен не по форме: «без свидетельства медицинского и военного чиновника», в нем отсутствовало число и не было «означено даже место, где Бестужев заболел».
Беседу с братьями Тизенгаузен пересказал на следствии. Он отдал бестужевскую бумагу Сергею, говоря: «Это не годится».
«Оба Муравьевы снова начали просить и убедительнее еще прежнего. Я стал подозревать, что Бестужев, верно, опять куда‐нибудь поехал, и остался неумолимым. Объявил Муравьевым, что непременно отправлю рапорт (начальству об отлучке Бестужева. – О. К.)
по первой почте, коль скоро прибуду только в Бобруйск. Сергей Муравьев взял опять рапорт Бестужева и просил меня его принять, говоря: “Вы можете с ним делать, что хотите, бросьте его хотя в огонь, естьли он не годится и естьли вы не хотите верить, что Бестужев действительно болен”. “Нет, – отвечал я ему весьма хладнокровно, – я сего не сделаю, но представлю сей рапорт в оригинале. Начальство отыщет вашего друга”. Оба Муравьевы на меня очень рассердились, особливо Сергей. Когда Матвей немного погодя стал снова просить, чтобы я не погубил Бестужева, то Сергей, который между тем ходил по комнате взад и вперед, взял шапку и сказал брату: “Нечего делать, поедем”» [Тизенгаузен 1954, с. 273].
Из Чернигова Сергей и Матвей поехали в Киев: нужно было проводить уезжавшего в столицу Трубецкого. Прощаясь с князем, подполковник пообещал писать ему «всякую почту непременно», «дабы сведения не перерывались» [ГА РФ. Ф. 48. Оп.1. Д. 470. Л. 9]. Тогда же, в 10‐х числах ноября, в Киев приехал и Бестужев-Рюмин, который тоже попрощался с Трубецким и провел в городе вместе с братьями несколько дней.
14 ноября братья Муравьевы-Апостолы расстались: Сергей, взяв с собою Бестужева-Рюмина, уехал в Васильков, а Матвей должен был ехать в деревню [Муравьев-Апостол 1950, с. 269; Муравьев-Апостол 1928, с. 222].
19 ноября в Таганроге умер император Александр I.
24 ноября Матвей Муравьев-Апостол, так и не доехавший до Хомутца, снова появился в Василькове, при этом даже не попрощавшись «с сестрами своими» [Муравьев-Апостол 1950, с. 182; Секретные донесения 2008, с. 475]. Узнав об этом, Анна Хрущева писала Матвею: «Невозможно… помириться с неизвестностью, относительно того, что же такое могло с тобой случиться», «тысячи предположений приходят мне в голову, и ни на одной я не могу остановиться, чтобы избавиться от моих тревог и сказать, что я спокойна за тебя». Анна предполагала, куда мог отправиться Матвей, и потому писала «в адрес нашего дорогого, несравненного Сережи, которого мы все целуем с той нежностью, какую он заслужил» [Сыроечковский 1928, с. 221].
Впоследствии, рапортуя императору о последней самостоятельной поездке Матвея, князь Репнин свяжет ее с получением его бывшим адъютантом письма, в котором речь «уповательно» шла «о кончине покойного государя» [Секретные донесения 2008, с. 475]. Генерал-губернатор заблуждался: Матвей показывал, что узнал о смерти императора в конце ноября, уже будучи рядом с братом [Муравьев-Апостол 1950, с. 202]. Эта информация легко проверялась фактами.
Некий же подполковник Волынского пехотного полка де Юнкер, свидетель событий, утверждал, что Матвей привез Сергею 100 тысяч рублей, и эти деньги были израсходованы во время восстания [Бунт Черниговского полка 1871, с. 273]. Однако вряд ли и это свидетельство справедливо: Матвею, много лет живущему на отцовские деньги, просто негде было взять такую сумму. Конспиративного смысла разъезды старшего Муравьева-Апостола не имели. Просто если раньше братья месяцами не виделись, общаясь в письмах, то теперь, в последние месяцы жизни на свободе, тоска и одиночество привели Матвея к невозможности существовать отдельно от Сергея. Брат стал для него смыслом существования.
В письме к отцу из тюрьмы Сергей Муравьев утверждал, что Матвей «не сочувствовал» его «делу» и последовал за восставшим Черниговским полком из «дружественной преданности». Матвей же рассказал следователям, что остался с восставшим «единственно» ради брата [Муравьев-Апостол 1887, с. 50; Муравьев-Апостол 1950, с. 184]. Но, постоянно общаясь с готовившимся к революционному походу Сергеем, который к тому же был уже «главноначальствующим» над тайным обществом, Матвей просто не мог не проявлять активности.
Нежелание в критический момент поддержать Сергея неминуемо спровоцировало бы размолвку, может быть, даже ссору – и тому примером мог служить разрыв Сергея с Никитой Муравьевым. Сергей писал Никите, настаивая на немедленном восстании. Но кузен не отвечал на южные письма, поскольку «не согласовался во мнениях» с Южным обществом. Не получив ответа, Сергей, по словам Матвея, «прервал» с Никитой «все сношения» [Муравьев 1927, с. 299; Муравьев-Апостол 1950, с. 256].
27 ноября, в день, когда столичная гвардия присягала Константину, братья – вместе с Бестужевым – встречали в Василькове посланца Пестеля, поручика Николая Крюкова [Муравьев-Апостол 1950, с. 235; Крюков 1954, с. 363].
Время было тревожное: высшие чины 2‐й армии, в которой служил Пестель, еще не знали о смерти Александра I, но уже получили сведения о его смертельной болезни. Однако они не предавали эти сведения огласке. Тайные поездки и секретные совещания армейского начальства дали заговорщикам повод думать, что «общество открыто». И Пестель через Крюкова предупреждал Сергея Муравьева об опасности, беспокоился, «дабы по случаю тогдашних обстоятельств он не начал бы неосторожно» [Пестель 1927, с. 170, 172, 192]. Однако Сергей Муравьев ждать по-прежнему не хотел. Крюков, вернувшись из Василькова, рассказал своим тульчинским единомышленникам, что «Муравьев этот в таком расположении, что хоть сейчас в поле» и что «он не дастся, если его и брать будут» [Бобрищев-Пушкин 1969, с. 359].
Из Василькова Крюков привез Пестелю три письма. Пестель показывал: «Одно письмо было от Бестужева-Рюмина, другое от Сергея Муравьева и третье от Матвея Муравьева. Они все трое писали ответ на сообщенное чрез Крюкова опасение об открытии общества и изъясняли, что готовы действия начать, если общество открыто… Сергей Муравьев писал, что им только две недели нужны, дабы значительные силы собрать. Матвей Муравьев в том же смысле отзывался. Крюков говорил, что ежели судить по словам Бестужева и Муравьевых, то они должны быть очень сильны» [Пестель 1927, с. 192].
Александр Барятинский показывал: в письме Сергея Муравьева-Апостола были слова, что «ежели какой‐нибудь член будет взят, то он решился начинать действовать». Николай Лорер воспроизвел ту же фразу в своих мемуарах: «Общество открыто. Если будет арестован хоть один член, я начинаю дело» [Муханов 1927, с. 148; Лорер 1984, с. 77].
После визита Крюкова Бестужев-Рюмин уехал наконец из Василькова. Поехал он в Киев, где встретился со служившим в городе членом Общества соединенных славян поручиком Яковом Андреèвичем. Через Андреèвича он передал Ивану Горбачевскому «письмецо маленькое», в котором предупредил «славян», что, «может быть, скоро начнутся действия» [Горбачевский 1926, с. 220–221]. Из Киева подпоручик отправился наконец в Бобруйск, к полку.
Пестель получил письма из Василькова, уже зная о том, что Александр I мертв. Он говорил своим соратникам, что «не ручается», чтобы Сергей Муравьев «по пылкому своему нраву не начал бы действий, узнав о кончине государя императора». Давыдов просил Пестеля, «чтобы он нашел средство удержать Муравьева»; в ходе обсуждения возникла идея «послать за Матвеем Муравьевым, чтобы уговорить его удержать брата от действия» [Волконский 1953, с. 146; Давыдов 1953, с. 211, 218]. Впрочем, Пестель понимал, что Матвей вряд ли сможет «удержать» Сергея.
После возвращения Крюкова в жизни Пестеля наступил последний, очень короткий период активности: «Мне живо представлялась опасность наша и необходимость действовать, тогда, воспламенясь, и оказывал я готовность при необходимости обстоятельств начать возмущение и в семь смысле говорил», – признавал он на следствии [Пестель 1927, с. 192]. Согласно показаниям Давыдова, размышляя, как быть, если Васильковская управа начнет восстание, Пестель думал, в частности, о возможности присоединиться к Сергею Муравьеву: «Ежели же он это начнет, то нечего делать, и я то же сделаю» [Давыдов 1953, с. 217, 211].
Пестель продумывал и «план 1‐го генваря», в котором начало революционного похода связывалось с приходом 1 января 1826 г. Вятского полка в Тульчин, в штаб 2‐й армии, для содержания караулов. «Пестель говорил, что, может быть, неожиданное какое смятение по случаю наследия может дать ему неожиданный способ начать действия во время содержания им караула в Тульчине», – показывал Волконский на следствии [Волконский 1953, с. 143]. Рассказав об этом плане ближайшим соратникам, Сергею Муравьеву-Апостолу Пестель о нем не сообщил. «О предполагаемом действии Вятского полка в начале 1826‐го года я не был извещен и слышу в первый раз», – показывал Муравьев на следствии [Муравьев-Апостол 1927, с. 284].
Вскоре после Крюкова в Васильков приехал и провел три дня литератор и штабс-капитан Генерального штаба Александр Корнилович, за полгода до того принятый в общество самим Сергеем Муравьевым [Корнилович 1969, с. 330]. Муравьев сказал Корниловичу то же самое, что и Пестелю: Васильковской управе нужны «две недели», чтобы «собраться под Киевом» – уточнив, что они рассчитывают собрать «60 тыс. вооруженных солдат».
Разговор шел о будущем: Сергей Муравьев-Апостол объяснил, что начинать планируется в мае 1826 г., на императорском армейском смотре. Матвей же пообещал в начале следующего года приехать в столицу и «действовать вместе». В Петербург штабскапитан увез бумаги: переписанное Матвеем для Трубецкого письмо Бестужева-Рюмина Гродецкому, смысл которого состоял «в доказательствах, что польскому обществу надо будет стараться извести государя цесаревича, и в уверениях, что русское общество всегда готово помогать польскому». Кроме того, Корнилович получил копию «объединительной» речи, прочитанной Бестужевым «славянам» [Корнилович 1969, с. 327, 329, 331; Муравьев-Апостол 1950, с. 263].
После отъезда Корниловича, не позже 29 ноября, Сергея и Матвея проездом в Киев навестил кузен Артамон [МуравьевАпостол 1927, с. 237]. Командира ахтырских гусар сопровождал офицер того же полка, ротмистр Николай Семичев. Семичев, знавший о тайном обществе и, возможно, даже состоявший в нем, ехал в десятидневный отпуск и при случае мог стать курьером между кузенами. О смерти императора и последовавших затем событиях опять‐таки информации еще не было.