Подробности поездки курьеров Трубецкого – Петра Свистунова и Ипполита Муравьева-Апостола – очень важны для уяснения причин, по которым «южная» часть плана Трубецкого так и не была реализована.

Ипполит Муравьев-Апостол, как уже говорилось выше, в десятых числах декабря 1825 г. получил назначение в Тульчин, в штаб 2‐й армии.

Назначение это было странным: видимых причин для перевода Ипполита из столицы обнаружить не удалось. Более того, его близкий родственник, муж сестры Екатерины полковник Илларион Бибиков был начальником канцелярии Главного штаба армии. Естественно, ему не стоило большого труда добиться оставления юного прапорщика в Петербурге. Однако служить в столице его не оставили; более того, выехать к новому месту службы он должен был незамедлительно – скорее всего, сказывалось недовольство и Бибиковых, и Ивана Матвеевича поведением прапорщика.

Ипполиту родные, видимо, не доверяли и не хотели отпускать к новому месту службы одного. Согласно показаниям Трубецкого, Екатерина Бибикова просила его «взять с собой до Киева…

брата ее родного Ипполита Муравьева-Апостола, назначенного во 2‐ю армию». Но поскольку – в связи с надвигавшимися событиями – Трубецкой задержался в Петербурге, а приказ требовал немедленного отбытия Ипполита, родственники согласились на то, чтобы юного офицера сопровождал до Москвы Свистунов [Трубецкой 1925, с. 62]. Свистунов отправлялся в служебную командировку и в любом случае до Москвы должен был доехать.

Судя по осторожным показаниям Трубецкого, он, в отличие от Бибиковой, Ипполиту доверял, а Свистунову – нет. Для князя не было секретом, что, извещенный о готовящемся восстании, накануне решающего дня Свистунов испытывал мучительные колебания. И в конце концов отказался поддержать восстание. «Я с ним (Свистуновым. – О. К.) долго о сем говорил и должен отдать ему справедливость, что он старался доказать, что успеха не может быть в таком предприятии», – утверждал князь [Трубецкой 1925, с. 41]. Свистунов решил уехать из столицы – и воспользовался для этого удачно подвернувшейся командировкой.

Впоследствии, на допросе, Свистунов будет утверждать, что Ипполит, тоже знавший о намеченном на 14 декабря восстании, не принял в нем участие только потому, что послушался его, Свистунова, уговоров [Свистунов 1976, с. 342]. Но, учитывая поведение Ипполита в дни восстания Черниговского полка, логично предположить другое: прапорщик, несмотря на юный возраст, был человеком гораздо более решительным, чем Свистунов. И уехал он из столицы не вследствие увещеваний приятеля, а потому, что хотел в точности выполнить поручение Трубецкого.

Вообще же свои основные надежды диктатор возлагал именно на Ипполита Муравьева-Апостола: именно он, согласно первоначальному замыслу, должен был отвезти письмо генералу Михаилу Орлову.

Свистунов же попал в поле зрения диктатора случайно: 12 декабря Трубецкой узнал, что Ипполит «сговорился ехать с Свистуновым» из Петербурга [Трубецкой 1925, с. 62]. Привлекая «к делу» кавалергардского корнета, Трубецкой, по-видимому, надеялся, что таким образом он сможет ускорить приезд прапорщика на юг. Ипполиту, чтобы исполнить возложенное на него поручение, вовсе не обязательно было задерживаться в Москве.

Однако 22‐летний корнет Свистунов оказался плохим попутчиком 20‐летнему прапорщику Муравьеву-Апостолу.

Уезжая из Петербурга, Свистунов не знал, что его имя – в связи с деятельностью тайных обществ – уже известно вступавшему на престол великому князю Николаю Павловичу. 12 декабря Николай получил из Таганрога, от начальника Главного штаба Ивана Дибича сведения о «страшнейшем из заговоров»; в списке заговорщиков, составленном по результатам доносов на них, значилась и фамилия кавалергардского корнета. Имя Ипполита Муравьева-Апостола в донесении Дибича не фигурировало.

Согласно показаниям Свистунова, они с Ипполитом, «выехав из С.‐ Петербурга 13‐го числа в 6‐м часу пополудни, прибыли в Москву 17‐го числа в 10‐м часу вечера» [Свистунов 1976, с. 342].

Ехали курьеры Трубецкого крайне медленно: обыкновенно путь из Петербурга в Москву занимал на сутки меньше; при быстрой езде можно было доехать до Москвы и за два дня. За время их поездки было подавлено восстание на Сенатской площади, а Трубецкой оказался в тюрьме.

По дороге друзья встретили генерал-адъютанта графа Евграфа Комаровского, едущего в Москву для организации присяги новому императору. Впоследствии Комаровский напишет в воспоминаниях, что «выезд Свистунова из Петербурга очень беспокоил государя, и когда его величество узнал от одного приезжего, что я Свистунова объехал до Москвы, то сие его величеству было очень приятно» [Комаровский 1990, с. 148].

17 декабря, когда заговорщики, наконец, доехали до Москвы, Следственная комиссия постановила арестовать «кавалергардского полка корнета Свистунова» [Журналы 1986, с. 27]. На следующий день приказ об аресте Свистунова был отправлен в Москву.

Впрочем, судя по тому, как проводили время курьеры Трубецкого, и Николай, и следователи беспокоились напрасно. Следственное дело Свистунова сохранило яркие детали их с Ипполитом совместного пребывания в Москве. И в данном случае Свистунову можно верить: он называет имена и фамилии тех людей, с которыми встречался – и показания его проверить было нетрудно.

Свистунов показывал, что, приехав в Москву, они с Ипполитом «ночевали в гостинице у Копа». Гостиница «Север», принадлежащая купцу 3‐й гильдии Ивану Копу, располагалась в центре Москвы, в Глинищевском переулке, и считалась одной из самых дорогих в городе. День 18 декабря начался для обоих друзей с визита «к г[осподину] московскому коменданту».

Затем, согласно Свистунову, «князь Гагарин, с которым воспитывался в Пажеском корпусе и который остановился в той же гостинице, предложил нам ехать в русский трактир обедать. Мы согласились. Оттуда он меня повез к г[оспо]же Данжевилше, у которой провели целый вечер; я там видел князя Волконского, что служил в л[ейб]-г[вардии] Конно-егерском полку» [Свистунов 1976, с. 342].

«Госпожа Данжевилша» – это, скорее всего, популярная французская актриса Данжевиль-Вандерберг, выступавшая в 1820‐х годах на сцене Малого театра, «довольно молодая, полная и красивая мадам» [Вигель 2003b, с. 1012].

К вечеру 18 декабря до друзей-заговорщиков докатилось эхо петербургских событий: «Возвратившись домой, я услышал от Муравьева, что неслись слухи о том, что в С.‐ Петербурге было возмущение, ему было сказано от Пушкина, свитского офицера, у которого он был в этот вечер».

Ночь друзья провели в раздумьях о будущем, по крайней мере, «19‐го числа поутру, опасаясь, чтобы данное письмо от Трубецкого не было найдено у нас, он (Ипполит МуравьевАпостол. – О. К.) решился его распечатать, сжечь и содержание открыть г[енералу] Орлову на словах и съездил к нему то же утро» [Свистунов 1976, с. 342–343].

Трубецкой просил поехать к Орлову именно Свистунова, а не Ипполита Муравьева. Но, по-видимому, корнет в последний момент испугался этого визита – и за него к генералу ездил Ипполит. Орлов впоследствии подтвердил: «19‐го или 20‐го поутру вдруг явился ко мне Ипполит Муравьев и сказал, что он привозил письмо от Трубецкого, в котором он приглашал меня в Петербург, но письмо им разорвано и сожжено» [Орлов 2001, с. 176].

Однако ни тревожные вести из столицы, ни разговор с Орловым не заставили Ипполита немедленно покинуть Москву и отправиться к брату. О необходимости же визита к Семенову оба курьера, по всей видимости, просто забыли. 19 и 20 декабря светские визиты и разного рода увеселения продолжились. Свистунов показывал: «Я поехал повидаться с князем Голицыным, поручиком Кавалергардского полка, и видел у него брата его. От него съездил к своему дяде Ржевскому, где видел того же к[нязя] Волконского и князя Голицына, Павловского полка капитана. Оттуда отвез письмо к г[осподину] Устинову от брата его. Я его видел и жену его. Потом поехал к бабушке своей, у которой обедал и провел целый день. Вечером поехал к корнету Кавалергардского полка Васильчикову, он только лишь тогда возвратился из деревни. Я встретил у него Муравьева, мы пробыли вечер с его матушкой и с ним. Так как я согласился с ним у него в доме жить, то он предложил нам ночевать у него.

20‐го числа, получивши приказание явиться к московскому военному генерал-губернатору, мы поутру являлись к нему. От него поехали в гостиницу, где, расплатившись с хозяином, отправили свои вещи в дом к Васильчикову и у него обедали и провели целый день. Вечером поехали все к г[оспо]же Поль, француженке, и к другой особе женского пола, о которых упоминаю для того только, чтобы не упустить ни одной подробности» [Свистунов 1976, с. 343].

Упоминаемый в тексте кавалергардский корнет Николай Васильчиков тоже был членом тайного общества, причем принял его в общество именно Свистунов [Васильчиков 1984, с. 91]. Для Свистунова переезд к Васильчикову был вполне логичен: он не собирался уезжать из Москвы и планировал прожить в этом доме целый год. Очевидно, что Ипполит, который не должен был задерживаться в Москве, переехал к Васильчикову «за компанию». Втроем молодым людям было нескучно – о чем свидетельствует их вечерний визит к «госпоже Поль, француженке».

Личность «г-жи Поль, француженки» впервые была раскрыта в именном указателе к 14‐му тому документальной серии «Восстание декабристов», в котором были опубликованы показания Свистунова. Сама же француженка рассказала об этом визите следующее: «В это время (через несколько дней после восстания на Сенатской площади. – О. К.) забежал ко мне Петр Николаевич Свистунов, который служил в Кавалергардском полку, был впоследствии сослан по делу 14 декабря, но не застал меня дома. Он не был в Петербурге в день 14 декабря. Я знала, что Свистунов – товарищ и большой друг Ивана Александровича, и была уверена, что он приходил ко мне не даром, а, вероятно, имея что‐нибудь сообщить о своем друге. На другой же день я поспешила послать за ним, но человек мой возвратился с известием, что он уже арестован» [Анненкова 1932, с. 73].

Строки эти принадлежат перу Полины Гебль, в 1825 г. – любовнице еще одного кавалергарда-декабриста, Ивана Анненкова, приятеля и однополчанина Свистунова и Васильчикова. Под псевдонимом Жанетта Поль она служила в Москве, во французском модном доме Дюманси. Впоследствии она поехала за Анненковым в Сибирь, обвенчалась с ним, стала Полиной Егоровной Анненковой, а в старости продиктовала дочери мемуары.

Достоверность «досибирской» части мемуаров «госпожи Поль» давно поставлена историками под сомнение. В частности, первые биографы Полины, С. Я. Гессен и А. В. Предтеченский, сомневались в правдивости трогательной истории про бедную, но гордую модистку и влюбленного в нее богатого кавалергарда, про французскую Золушку и русского принца – истории, уже почти 200 лет вдохновляющей писателей и поэтов. Гессен и Предтеченский писали: «Роман продавщицы из модного магазина и блестящего кавалергарда по началу своему не содержал и не сулил чего‐то особенного и необычайного. Гвардейские офицеры из богатейших и знатнейших фамилий весьма охотно дарили свою скоропроходящую любовь молодым француженкам… Трудно предугадать, чем мог кончиться этот роман, если бы неожиданные, трагические обстоятельства не завязали по-новому узел их отношений» [Гессен, Предтеченский 1932, с. 13–14].

В своих воспоминаниях она многое недоговаривала, путала хронологию, неверно излагала факты – и все потому, что «ей крайне не хотелось сознаваться в той скоротечности, с которой развивались ее отношения с Анненковым. Она впервые встретилась с ним очень незадолго до декабрьских событий» [Гессен, Предтеченский 1932, с. 14].

Полина Гебль пишет о Свистунове как о старом знакомом. Между тем, согласно тем же мемуарам, модистка познакомилась с Анненковым в июне 1825 г. в Москве, с июля путешествовала со своим новым другом по его обширным имениям в Пензенской, Симбирской и Нижегородской губерниях [Анненкова 1932, с. 70–71], а в ноябре вернулась в Москву. Свистунов в это время тоже путешествовал: с мая по сентябрь 1825 года был в отпуску и ездил на Кавказ [Свистунов 1976, с. 333], затем – до 13 декабря – не выезжал из столицы. И нет никаких сведений о том, что в ходе путешествия он встречался с «госпожой Поль». Скорее всего, корнет был знаком с Полиной еще до ее романтической встречи с Анненковым. Но, учитывая традиции эпохи, в невинную дружбу кавалергарда и модистки поверить еще сложнее, чем в историю о Золушке и принце.

Вряд ли можно верить воспоминаниям Полины о том, что 20 декабря 1825 г. корнет приезжал рассказать ей о судьбе Анненкова. Она знала, что Свистунов уехал из Петербурга до восстания – а следовательно, судьба Анненкова не могла быть ему известна. Кроме того, из показаний Свистунова вовсе не следует, что «госпожу Поль» он не застал дома. И, скорее всего, в квартире Полины «на канаве… у Кузнецкого моста, в доме Шора» [Анненкова 1932, с. 91] друзья-заговорщики в тот вечер побывали.

Присутствие на этой встрече некой другой «особы женского пола» весьма знаменательно. Свистунов не назвал на допросе ее имени явно не потому, что не хотел называть – имена и фамилии других женщин, с которыми он виделся в Москве, в его показаниях присутствуют. Свистунов вряд ли вообще знал ее имя; скорее всего, речь шла об обыкновенной московской проститутке. Несомненно, корнет хорошо понимал, к кому и зачем он повел своих друзей.

Вскоре по возвращении от «госпожи Поль» и «особы женского пола» Свистунов был взят под стражу. Его арестовали в присутствии Ипполита, и незадачливый курьер не мог не понять, что вполне может разделить участь друга и так и не доехать до брата. Стоит добавить, что на первом же допросе 23 декабря Свистунов назвал фамилию Ипполита; 24 декабря император подписал приказ об аресте прапорщика [Журналы 1986, с. 35].

Ипполит уехал из города очень быстро: по свидетельству Орлова, в первый визит к нему прапорщик обещал взять с собою на юг корреспонденцию генерала. Однако больше в доме Орлова он не появился [Орлов 2001, с. 165]. В Васильков Ипполит – уже сам, без сопровождающих – приехал через 10 дней после выезда из Москвы: для обер-офицера, едущего на перекладных по казенной надобности, это была практически невозможная оперативность.

Вряд ли в данном случае стоит упрекать прапорщика в легкомыслии: он был лишен родительского внимания, и многочисленные родственники не могли заменить ему отца и мать. Суровые нравы Училища колонновожатых только способствовали развитию полудетской обиды на несправедливый мир. И поведение Ипполита было вполне традиционным юношеским протестом против этой несправедливости, а заодно – и против нравственных устоев общества. И, конечно же, не его вина, что протест этот совпал по времени с трагическими событиями как в истории России, так и в истории его семьи.

Но стоит отметить, что если бы Ипполит Муравьев-Апостол не задержался на сутки на пути к Москве, а затем не потерял бы четыре дня в самом городе, он мог бы приехать к брату в Васильков по меньшей мере на пять дней раньше. Вполне возможно, что тогда бы исход поднятого Сергеем МуравьевымАпостолом восстания Черниговского полка был бы другим.