Утром 23 декабря Следственная комиссия заслушала показания корнета Кавалергардского полка Петра Свистунова, арестованного в ночь с 20 на 21 декабря в Москве. Свистунов, между прочим, утверждал: Трубецкой, беседовавший с ним накануне восстания, 13 декабря, просил разыскать в Москве «некоего Семенова», которому следовало рассказать «о всем, здесь случившемся, о намерении взятом действовать». Кроме того, Трубецкой просил «письмо от него отвезти» «г[енерал]-м[айору] Орлову», тоже жившему в Москве [Свистунов 1976, с. 334].
Допрошенный в тот же день, Трубецкой подтвердил показания Свистунова: «Я написал письмо к г[енерал]-м[айору] Орлову, в котором я уговаривал его, чтоб он приехал; я чувствовал, что я не имею духу действовать к погибели, и боялся, что власти не имею уже, чтоб остановить, надеялся, что, если он приедет, то он сию власть иметь будет». Иными словами, Трубецкой убеждал следователей, что Орлов был нужен ему постольку, поскольку своим авторитетом мог остановить начинавшийся военный мятеж [Трубецкой 1925, с. 19].
Но долго настаивать на этой версии Трубецкой не смог. Свистунов, оповещенный о содержании письма, сообщил следствию, что «Трубецкой говорил Орлову, чтоб приехал в Петербург немедля, что войска, конечно, будут в неустройстве и что нужно воспользоваться первым признаком оного… что происшествие, конечно, будет, и желательно бы было, чтоб он ускорил своим приездом» [Свистунов 1976, с. 334].
Трубецкой был вынужден изменить показания и утверждал 15 февраля 1826 г.: Орлова он просил приехать в столицу, поскольку «что здесь будет, то будет, причем все равно, как и без него». Тогда же князь пояснил, что к бывшему секретарю Союза благоденствия, титулярному советнику Степану Семенову он посылал корнета сказать, «что здесь не иначе начнется что‐нибудь, как если солдаты откажутся от присяги сами собой» [Трубецкой 1925, с. 58, 59].
Суммируя эти показания, можно сказать, что полковник Трубецкой через Семенова оповещал московских членов тайного общества об уже назначенном восстании. А генерал-майора Орлова приглашал приехать в Петербург и возглавить это восстание.
Трубецкой был знаком с Орловым; они познакомились в начале 1825 года в Киеве. Однако их общение ограничивалось только светскими визитами; бесед о тайном обществе они между собой никогда не вели. «Я с Орловым во все время пребывания его в Киеве в мою бытность ничего об обществе не говорил», – показывал Трубецкой [Трубецкой 1925, с. 15]. Орлов подтверждал эти показания: «В 1825 году приехал Трубецкой, и как он стал часто меня посещать, то я, привыкший к пытке и к обороне, думал, что он тоже станет меня склонять к вступлению в общество. Но он ничего не говорил, кроме о общих предметах, и это меня немало удивило» [Орлов 2001, с. 173].
У Трубецкого были веские причины не заводить конспиративных бесед с Орловым: северный руководитель знал, что генерал испытывает стойкую неприязнь к братьям МуравьевымАпостолам и Бестужеву [Орлов 2001, с. 172–173]. Однако Орлов был столь популярен, а его либеральные взгляды столь известны, что Трубецкой был уверен: в решительную минуту генерал не откажет ему в помощи. К тому же близкий родственник Орлова, князь Сергей Волконский, убеждал Трубецкого, что «хотя генералмайор Орлов теперь и не вмешивается ни во что и от всех обществ отстал, но в случае нужды можно на него надеяться» [Трубецкой 1925, с. 59].
Приехав из Киева в столицу, Трубецкой поделился с Рылеевым размышлениями об Орлове. Судя по показаниям поэта, когда он «открывал» Трубецкому свои опасения насчет честолюбивых устремлений Пестеля, князь заметил: «Не бойтесь, тогда стоит только послать во 2‐ю армию Орлова – и Пестеля могущество разрушится». «Но когда я по сему случаю спросил Трубецкого: “Да разве Орлов наш?” – то он отвечал: “Нет, но тогда поневоле будет наш”» [Рылеев 1925, с. 164].
Орлов, комментируя на следствии письмо Трубецкого (так до него и не дошедшее и известное ему лишь в пересказе), замечал: «Писать мне 13‐го с просьбой прийти ему на помощь 14‐го было со стороны Трубецкого нелепым безрассудством, за которое я не несу ответственности» [Орлов 2001, с. 165]. Но, принимая во внимание стремление диктатора организовать длительную дестабилизацию власти в столице, следует отметить, что письмо это было не столь безрассудным.
«Ясно, что Трубецкой вызывал Орлова… никак не для завтрашних действий, а для каких‐то более отдаленных», – утверждала М. В. Нечкина. Она весьма прозорливо предполагала: Трубецкой хотел «иметь надежного заместителя диктатора на севере» в случае собственного отъезда на юг [Нечкина 1955b, с. 246].
Скорее всего, Нечкина была права. С той только оговоркой, что генерал Орлов, известный всей армии честолюбец, вряд ли согласился бы оставаться на вторых ролях, быть «заместителем» полковника Трубецкого. Очевидно, что в случае принятия предложения князя диктатором должен был стать именно Орлов. Трубецкой же собирался, организовав столичное восстание и поставив во главе его Орлова, ехать на юг, где – с помощью Сергея Муравьева-Апостола и князя Щербатова – организовывать революционный поход двух корпусов на Петербург.
Трудно судить, как бы повел себя Орлов в критической ситуации: когда ему стало известно о предложении Трубецкого, восстание в столице уже несколько дней как было разгромлено. Однако история с Орловым показывает: план Трубецкого был весьма рискованным, близким к политической авантюре.
На пути реализации этого плана, кроме отказа Орлова, диктатора поджидали и другие опасности – которые он, судя по всему, предвидел. Восстать могло малое количество войск – и тогда на переговоры с ними никто бы не пошел. Кроме того, восстание могло сопровождаться беспорядками, и в этом случае успех переговоров с властью становился призрачным. Вероятно, именно поэтому Трубецкой накануне 14 декабря уговаривал ротных командиров не начинать восстание «малыми силами». Отсюда же – и его приказ первыми «стрельбы не начинать» [Рылеев 1925, c. 154].
Не вышел же князь на площадь потому, что в первый момент восстал только один полк – лейб-гвардии Московский, да и то не в полном составе. Для начала же действий по его плану одного полка было явно недостаточно. Практически сразу же после появления московцев на Сенатской площади пролилась кровь: штыковым ударом поручика князя Оболенского и пистолетным выстрелом отставного поручика Каховского был убит генералгубернатор Петербурга граф Милорадович. И после этого восстание в двух других полках: лейб-гренадерском и Морском экипаже – было уже бессмысленным. С людьми, запятнавшими себя «буйством» и кровью, император Николай не пошел бы на переговоры ни в каком случае.
Кроме того, к моменту сбора всех восставших полков на Сенатской площади императору удалось стянуть против них значительные силы; площадь была окружена. Причем окружена не только правительственными войсками, но и большой толпой зевак. И уводить восставших с площади за город значило с боем пробиваться через оставшиеся верными правительству части; при этом могли погибнуть и мирные жители. Вместо запланированных переговоров с властью вполне могла начаться братоубийственная резня. Руководить же ею полковник Трубецкой явно не собирался.
Впрочем, судя по показаниям Трубецкого в начале следствия, несмотря на разгром на Сенатской площади, диктатор не считал свою игру окончательно проигранной. Шанс исправить ситуацию оставался у Сергея Муравьева-Апостола. Диктатор сделал все, от него зависящее, чтобы отдалить арест васильковского руководителя. И именно отсюда – настойчивое противопоставление Пестеля и Муравьева в первых показаниях князя.
Правда, император и следователи Трубецкого не послушались: 18 декабря был отдан приказ об аресте Сергея МуравьеваАпостола [Журналы 1986, с. 27, 28, 30].