Одной из главных задач, которую Рылеев решал на следствии, было вывести Трубецкого на чистую воду, не дать ему избежать ответственности: «Трубецкой может говорить, что… приготовления и распоряжения к возмущению будто бы делались только от его имени, а непосредственно были мои; но это несправедливо… он готовностию своею на переворот совершенно равнялся мне, но превосходил меня осторожностию, не всем себя открывая» [Рылеев 1925, с. 184–185].

Прозрения Рылеева были недалеки от истины: диктатор действительно далеко не всем и не во всем «открывал себя», у него перед восстанием был план, о котором Рылеев не знал. Этот план Трубецкой описывал несколько раз: и в показаниях, и в позднейших мемуарах. План в его изложении выглядел крайне невнятно и противоречиво. Поначалу он утверждал, что предполагал собрать отказавшиеся от присяги полки «где‐нибудь в одном месте и ожидать, какие будут приняты меры от правительства». Затем – что «полк, который откажется от присяги», следует вести «к ближнему полку, на который надеялись», после чего вести все неприсягнувшие полки к Сенату. Потом – что Лейб-гренадерский и Финляндский полки «должны были идти прямо на Сенатскую площадь, куда бы и прочие пришли». В мемуарах же появляется еще одна деталь плана, противоречащая предыдущим: «Лейб-гренадерский [полк] должен был прямо идти к Арсеналу и занять его» [Трубецкой 1925, с. 36, 65; Трубецкой 1983, с. 287].

Однако все рассказы диктатора о плане действий объединяет один общий элемент. Трубецкой хотел добиться вывода восставших войск за город: «Лучше будет, если гвардию или хотя и не все полки выведут за город, тогда государь император Николай Павлович останется в городе и никакого беспорядка произойти не может», «обстоятельства должны были решить, где удобнее расположить полки, но я предпочитал расположить их за городом, ибо тогда в городе сохранится тишина, да и самые полки можно будет лучше удержать от разброда».

Князь предполагал «вытребовать» для полков «удобное для стоянки место для окончания всего» и «думал, что если в первый день не вступят с ними (выведенными из города восставшими войсками. – О. К.) в переговоры, то, увидев, что они не расходятся и проночевали первую ночь на биваках, непременно на другой день вступят с ними в переговоры».

Таким образом, судя по показаниям князя, «будет соблюден вид законности и упорство полков будет сочтено верностию» [Трубецкой 1925, с. 18, 36, 37, 65 и др.]. «Уверенность вообще была, что окончание будет по желанию», – убеждал Трубецкой следователей [Трубецкой 1925, с. 37]. «Он так был уверен в успехе предприятий, что, говоря с своими военачальниками, полагал, что, может быть, обойдется без огня» – так, по словам Александра Булатова, выглядела позиция Трубецкого за два дня до восстания [Булатов 1984, с. 295].

Анализируя показания Трубецкого, М. С. Белоусов полагает, что диктатор хотел воспользоваться той самой «испанской “подсказкой”», которой так дорожил Сергей Муравьев-Апостол. Пользуясь этой «подсказкой», Трубецкой, по мнению Белоусова, стремился «использовать неудовольствие солдат, избегать прямых столкновений с правительственными войсками, стремиться создать затяжной политический кризис» [Белоусов 2015, с. 41–42].

Если же продолжать исторические аналогии, волне понятные современникам, то в качестве плана князь предлагал следователям и семеновский сценарий – в первой, относительно мирной его части. С солдатами «государевой роты», собравшимися в неурочный час и заявившими о «претензиях» на Шварца, военные власти стали разговаривать сразу же. Однако солдаты были без офицеров, плохо понимали, чего они хотят: бытовых улучшений, послаблений на учениях, отмены телесных наказаний или смены полкового командира. Теперь же во главе солдат оказывались офицеры-заговорщики, которые вполне могли сформулировать политические требования.

Князь несколько раз повторил в показаниях, что вывести войска за город впервые предложил инженер-подполковник Батеньков – а он, Трубецкой, только воспользовался этой готовой идеей. Впоследствии в мемуарах князь объяснил логику подполковника: вывод войск за город был условием, «на котором обещано чрез Батенькова содействие некоторых членов Государственного совета, которые требовали, чтоб их имена остались неизвестными» [Трубецкой 1983, с. 289].

Трудно сказать, насколько это утверждение соответствует истине. Многолетние попытки историков выявить тех членов Государственного совета, которые через Батенькова обещали содействие Трубецкому, успеха не принесли. К тому же неясно, зачем таинственным покровителям Батенькова было нужно, чтобы восставшие войска вышли за город и оставили столицу во власти верных императору частей.

Рискну предположить, что этот элемент плана, в том виде, в котором диктатор изложил его на следствии и в мемуарах – совершенная дикость, не поддающаяся логическому объяснению. Невозможно согласиться с тем, что действия мятежников – даже в случае активной эксплуатации константиновского лозунга – в глазах представителей власти могли иметь «вид законности», и печальный финал Семеновской истории тому лучшее подтверждение. План российского заговорщика от планов Риего отличался сильно: испанский мятежник с небольшим войском постоянно передвигался в горной местности, где была возможность уходить от столкновений с правительственными силами. Трубецкой же предполагал разместить большую массу восставших солдат рядом со столицей. Вряд ли можно поверить и в то, что Трубецкой рассчитывал на безнаказанность собственных действий, на то, что они будут сочтены «верностию». Естественно, восставшие полки могли произвести «беспорядок» в городе, но каким способом их можно было удержать от беспорядка «за городом» – диктатор предпочел не пояснять.

Император, создающий мятежникам комфортные условия для мятежа и добровольно соглашающийся на их требования – при том, что гвардия была лишь небольшой частью огромной российской армии – выглядит в показаниях Трубецкого экстравагантным самоубийцей. Руководитель же восстания, планирующий захват власти в столице и выводящий для этого из столицы верные себе части, и вовсе кажется умалишенным. И совершенно непонятно в связи с этим, откуда у Трубецкого могла возникнуть уверенность, что «окончание будет по желанию».

Анализируя показания Трубецкого, следует признать: распространенное мнение, что на первых же допросах диктатор сломался, раскаялся и выдал все свои планы, в корне неверно. Трубецкой понимал, что шансов выжить у него крайне мало. И все его показания, с самого начала до самого конца следствия, – смесь полуправды с откровенной ложью. Трубецкой боролся за жизнь, боролся с немалым упорством и изобретательностью. Естественно, что, излагая собственный план действий, он стремился, с одной стороны, не быть уличенным в прямой лжи, а с другой – скрыть самые опасные моменты этого плана, которые вполне могли привести его на виселицу.

Судя по всему, в декабре 1825 г. основные политические интересы Трубецкого действительно лежали вне столицы. Главной задачей, которую ставил себе диктатор перед решающим днем, могла быть задача длительной дестабилизации ситуации в Петербурге. Тем самым перед его сторонниками в 1‐й армии открывалась возможность начать решительные действия. Поэтому идея вывода войск за город была не столь уж фантастической: чем дальше войска отошли бы от столицы, чем дольше с ними вели бы переговоры – тем больше времени продолжался бы паралич центральной власти.