Вопрос о планах, разрабатывавшихся северными лидерами накануне 14 декабря, – один из самых сложных в современном декабристоведении. Эти планы подчас трудно понять: подследственные сделали все, чтобы запутать следователей, и в итоге «вопрос о плане действий 14 декабря… оставался следователям неясным» [Сафонов 2008, с. 230]. Автор этих строк подробно разбирала реконструкции историков, посвященные «плану действий» [Киянская 2015, с. 270–275].

В данном случае я не ставлю целью анализировать эти планы и их реконструкции подробно. Однако отмечу, что, приехав в 10‐х числах ноября 1825 г. в Петербург, Трубецкой столкнулся с новой реальностью: главную роль в столичном заговоре теперь играли Рылеев и его «отрасль» в тайном обществе. Если бы не трагические события конца 1825 года: внезапная болезнь и смерть императора Александра I и не ситуация междуцарствия – князь уехал бы обратно к месту службы, так и не договорившись с «отраслью» Рылеева о конкретных совместных действиях.

Рассуждая о Трубецком-декабристе, М. Н. Покровский считал участие князя в заговоре «ненормальностью»: люди его круга, представители богатейшей высшей знати, как правило, поддерживали правительство. Отсюда, по мнению историка, и нравственные терзания диктатора накануне и в день 14 декабря, и его «невыход» на Сенатскую площадь: «Все же он был солдат и в нормальной для него обстановке сумел бы по крайней мере не спрятаться» [Покровский 1965, с. 265].

«Вульгарно-социологический» подход Покровского советские историки много раз опровергали, и в конце концов он был оттеснен на обочину историографии. Между тем в работах Покровского было много здравых идей. Князь и сам признавал в мемуарах, что, «может быть, удалившись из столицы… сделал ошибку».

«Он (о себе Трубецкой писал в мемуарах в 3‐м лице. – О. К.) оставил управление общества членам, которые имели менее опытности и, будучи моложе, увлекались иногда своею горячностью и которых действие не могло производиться в том кругу, в котором мог действовать Трубецкой. Сверх того, тесная связь с некоторыми из членов отсутствием его прервалась» [Трубецкой 1983, с. 228]. Покровский оказался прав: среди участников подготовки восстания 14 декабря Трубецкой действительно был чужим.

Действовать Трубецкому предстояло вместе с людьми, которых он знал плохо, которым не мог доверять и к которым относился свысока. В показаниях заговорщиков можно встретить свидетельства, что в разговорах с молодыми офицерами князь принимал «важность настоящего монарха», что на бурных совещаниях в квартире Рылеева Трубецкой, избранный диктатором, чаще всего молчал, «не входил в суждения о действиях общества с прочими членами» [Булатов 1984, с. 295; Оболенский 1925, с. 247].

Рылеев и «рылеевцы» не могли этого не видеть и, со своей стороны, не доверяли Трубецкому. Сам князь им был мало интересен: их интересовали его придворные связи и «густые эполеты» гвардейского полковника. Так, согласно показаниям Трубецкого, Рылеев, уговаривая его принять участие в готовящемся восстании, утверждал, что он «непременно для сего нужен, ибо нужно имя, которое бы ободрило». При избрании же князя диктатором Рылеев еще раз повторил ему, что его «имя» «необходимо нужно» для успеха революции [Рылеев 1925, с. 6, 19].

«Кукольной комедией» назвал «диктаторство» Трубецкого ближайший друг Рылеева Александр Бестужев. Бестужев отмечал, однако, что отсутствие диктатора на площади имело «решительное влияние» на восставших офицеров и солдат, поскольку «с маленькими эполетами и без имени принять команду никто не решился» [Бестужев 1925, с. 443]. Петр Каховский и вовсе предполагал, что диктатор был «игрушкой тщеславия Рылеева» [Каховский 1925, с. 347].

Конечно, Каховский неправ: полковник Трубецкой, который не был «игрушкой» в игре Дибича и Эртеля, не стал и «игрушкой» в руках отставного подпоручика, поэта Рылеева. Но и Рылеев, ощущавший себя безусловным лидером петербургского заговора, действовать по указке Трубецкого не собирался. Вероятно, Рылеев и Трубецкой – разыгрывая каждый свою карту в сложной политической игре – пытались в этой игре использовать друг друга.

И именно это взаимное недоверие оказалось роковым для успеха восстания. Не желая играть в игру Рылеева, князь 14 декабря 1825 г. на площадь не вышел.