Между тем, узнав о смерти императора и последующей присяге Константину Павловичу, Трубецкой отправил в Васильков два послания – о которых на следствии, конечно, не сказал. Поскольку оба они, проделав путь на юг, попали в руки Сергея Муравьева до начала восстания Черниговского полка, можно сделать вывод, что князь написал их в конце ноября – начале декабря.

По свидетельству читавшего их Матвея Муравьева-Апостола, первое письмо содержало «ничего не значащую» информацию о том, что в столице «ждут цесаревича, которому присягали». Второе письмо было доставлено с оказией, и в нем Трубецкой писал, что «цесаревич не едет, что все, а наиболее иностранные посланники, удивляются спокойствию Петербурга». Относительно же настроений в столице Трубецкой замечал: «Говорят в салонах, но равнодушны на улицах и площадях» [Муравьев-Апостол 1950, c. 256].

Для непосвященных эти письма действительно не несли сколько‐нибудь значимой информации: о том, что столичные войска присягнули цесаревичу, а он в Петербург не приехал и отказался принимать престол, Сергей Муравьев-Апостол вполне узнал бы и без Трубецкого. Однако в переписке между двумя конспираторами давно существовала тайнопись: иносказательная форма изложения была заранее оговоренным приемом.

Так, согласно собственным показаниям Трубецкого, в 1824 г., после «объединительных совещаний», он письменно сообщил Сергею Муравьеву об итогах совещаний и о том, «как бредил Пестель», рассуждая о цареубийстве. Письмо передавал полковник Швейковский, которого Трубецкой едва знал и которому боялся доверять конспиративную информацию. Поэтому совещания были описаны «в виде трагедии, которую читал нам общий знакомый и в которой все лица имеют ужасные роли» [Трубецкой 1925, с. 16, 87–88].

Теперь же, в ситуации правительственного кризиса и неопределенности в дальнейших действиях заговорщиков, эта тайнопись приобретала особый смысл. Реконструировать смысл отправленных в Васильков посланий можно прежде всего по показаниям Кондратия Рылеева.

Гвардия присягнула новому императору Константину 27 ноября, и присяга прошла без эксцессов. Вскоре, утверждал Рылеев, Трубецкой заговорил с ним о том, что «надобно приготовиться сколько возможно, дабы содействовать Южным членам, если они подымутся, что очень может случиться, ибо они готовы воспользоваться каждым случаем, что теперь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших решительные».

«Вследствие сего разговора», судя по показаниям Рылеева, поэт предложил «некоторым членам» избрать Трубецкого в диктаторы. «Все изъявили на то свое согласие, – и с того времени начались у нас решительные и каждодневные совещания» [Рылеев 1925, с. 184].

И хотя Трубецкой утверждал, что не призывал северных заговорщиков «содействовать» «южанам», показанию Рылеева можно верить. Рылеев, в реалиях юга не ориентировавшийся и настроений Васильковской управы не знавший, вряд ли мог угадать, что на юге действительно «готовы воспользоваться каждым случаем». Таким образом, восстание в столице изначально мыслилось Трубецким как совместное с Сергеем Муравьевым-Апостолом действие.

Естественно, о том, что наступили «чрезвычайные обстоятельства», Муравьеву-Апостолу следовало дать понять как можно раньше. И Трубецкой иносказательно объяснял другу: гвардия присягнула Константину, но в столицу цесаревич не торопится приехать – и престола так и не принял. А следовательно, складывается удобная ситуация для перенесения всеобщего недовольства из «салонов» на «улицы и площади».