Попав в тюрьму после разгрома на Сенатской площади, князь Трубецкой сразу же стал сотрудничать со следствием. Однако, как свидетельствуют уже первые его показания, он не был ни деморализован, ни сломлен.

Трубецкой писал следователям письма, в которых слезно каялся и говорил о собственном мечтании, чтобы «в памяти благодетеля и государя моего не остаться извергом рода человеческого, не имеющим даже и малейшей части священного чувства благодарности, которым даже и самые свирепейшие звери одарены» [Трубецкой 1925, с. 12].

Тактика Трубецкого на следствии на первый взгляд кажется весьма странной. Он обвинялся в организации военного мятежа, его положение было в полном смысле слова катастрофическим – и, по-видимому, князь хорошо понимал степень угрожавшей ему опасности. Логично было бы ждать от него подробных описаний предшествовавших 14 декабря событий, серьезного анализа причин, по которым в столице империи произошел мятеж; именно этого и ожидало от него следствие.

Но несмотря на покаянный тон показаний диктатора, на его полное самоуничижение на первых допросах, ожидания следователей были обмануты. Трубецкой прекрасно понимал, что следствию он очень нужен – будучи одним из немногих, кто стоял у истоков заговора, он знал то, чего никто из его соучастников по 14 декабря, в том числе Рылеев, знать просто не мог.

Концепция, предложенная князем следствию, состояла в следующем: тайные общества изначально возникли для того, чтобы помочь правительству. «Цель была – подвизаться на пользу общую всеми силами, и для того принимаемые правительством меры или даже и частными людьми полезные предприятия поддерживать похвально», предполагалось способствовать «правительству к приведению в исполнение всех мер, принимаемых для блага государства», – писал он [Трубецкой 1925, с. 24, 26].

Однако из рассказов князя было неясно, каким образом члены столь благонамеренной организации могли устроить военный мятеж в столице. Ему пришлось дополнять и уточнять рассказ: «Во всяком подобном обществе, хотя бы оно первоначально было составлено из самых честнейших людей, непременно найдутся люди… порочные и худой нравственности», которые испортят прекрасные замыслы. И в данном случае такие люди нашлись, вернее, нашелся один человек – Пестель [Трубецкой 1925, с. 22].

Согласно Трубецкому, Пестель был злым и жестоким честолюбцем, который рвался к диктаторской власти и ради этого был готов на все. В том числе и на цареубийство: «Он обрекал смерти всю высочайшую фамилию… Он надеялся, что государь император не в продолжительном времени будет делать смотр армии, в то же время надеялся на поляков в Варшаве, и хотелось ему уговорить то ж исполнить и здесь».

Собственно, цель общества в столице, как и личная цель Трубецкого, согласно его показаниям, состояла в противодействии Пестелю. Не будь его, все заговорщики давно бы разошлись и 14 декабря бы не случилось. Пестель оказывался главным виновником событий на Сенатской площади.

Трубецкой резюмировал: «Я имел все право ужаснуться сего человека, и если скажут, что я должен был тотчас о таком человеке дать знать правительству, то я отвечаю, что мог ли я вздумать, что кто б либо сему поверил; изобличить его я не мог, он говорил со мною глаз на глаз. Мне казалось достаточною та уверенность, что он без содействия здешнего общества ничего предпринять не может, а здесь я уверен был, что всегда могу все остановить – уверенность, которая меня теперь погубила» [Трубецкой 1925, с. 26, 23, 21].

Согласно показаниям князя, с разгромом заговорщиков на Сенатской площади опасность для государственной власти в России не исчезла. Трубецкой утверждал: перед его отъездом из Киева Пестель просил передать ему, «что он уверен во мне, что я не откажусь действовать, что он очень рад, что я еду в Петербург, что я, конечно, приготовлю к действию, которое, может быть, он начнет в будущем году, что его вызывают к сему из Москвы и Петербурга» [Трубецкой 1925, с. 27].

Трубецкой подтасовывал факты: истинных планов Пестеля он не знал и в 1826 г. собирался действовать вовсе не с ним. Но он старательно внушал следствию: пока Пестель на свободе, праздновать победу рано (о том, что руководитель Южного общества был арестован 13 декабря в Тульчине, ни Трубецкой, ни столичные следователи еще не знали).

У властей, судя по настойчивым показаниям Трубецкого, был только один шанс избежать кровавого кошмара: не арестовывать единственного человека, который – кроме, конечно, самого князя – может противостоять Пестелю. Этим человеком был Сергей Муравьев-Апостол.

Трубецкой неоднократно подчеркивал: Сергей Муравьев – человек мирный, совершенно неопасный для правительства. И при этом васильковский руководитель «Пестеля ненавидит» и всячески препятствует его злодейским замыслам. Князь писал, что Муравьев поклялся: «Если что‐нибудь Пестель затеет делать для себя, то всеми средствами ему препятствовать» [Трубецкой 1925, с. 34, 15].